Киевские ведьмы. РЕЦЕПТ МАСТЕРА

   

глава первая >>
глава вторая >>
глава третья >>
глава четвертая >>
глава пятая >>
глава шестая >>
глава седьмая >>
глава восьмая >>




 
 
 ПРЕДИСЛОВИЕ

… числа по старому стилю, в доме № 13 на улице N собралась пренеобычнейшая компания. И кабы прапорщица Купкина, проживающая в доме напротив заняла свой излюбленный пост у окна, почтенной вдове наверняка хватило бы тем для пересудов и сплетен до самой Пасхи.
 Но на свою беду, в тот день Авдотья Федотовна ждала важного гостя, своего дальнего родственника крестьянина Пузикова. И не увидела, как в первом часу к подъезду подрулил автомобиль «Мерседес-ландоле».
 Внук Авдотьи Федотовны, тринадцатилетний гимназист Саня, стоявший, как раз у окна, в изумлении открыл рот.
 За рулем лакового авто сидела первая поэтесса империи Изида Киевская.
Сани знал, что все гимназистки (и курсистки, и княгини, и кухарки, и актрисы, и горничные, и особенно проститутки!) почитают ее, как живую Богиню. Стихи Изиды Сане читала на катке фиалковоглазая Оленька Спичкина, в которую он был влюблен на Рождество. В особенности Оленьке нравилось одно «и на правую руку надела я перчатку с левой руки». Правда, Олина подружка, Таня Милина утверждала, что стихи про перчатку написала не Изида, а малоизвестная поэтесса Ахматова. Но Оленька ей не поверила – написать такое могла только Изида, только Изида Киевская!
Оля и сама пыталась писать стихи: «И на правую ногу свою я левую туфлю надела» - и тому подобную чушь. Потому очень скоро Сане разонравилась. А вот Изида по-прежнему будоражила его воображение. Ибо, помимо малоинтересных Сане стихов, была известна многим и многим…
Говорили, что когда-то поэтесса начинала свой путь, танцуя на сцене кабаре «Лиловая мышь» в умопомрачительно коротких кальсонах!
Говорили, что Изида была первой дамой в империи, отринувшей не только корсеты, но и сами дамские юбки! В юбке Изиду и впрямь не видел никто. Говорили, что даже в дом к строгой графине П-шской поэтесса пришла в своих любимых шароварах и заявилась на аудиенцию к генерал-губернатору в мужском фраке.
 Но вовсе не это делало Изиду предметом Саниного восторга. В юбке женщина, в штанах, или без – она останется женщиной. «Волос долог, ум короток, - как говаривал Митин дядька, - пусть баба сострижет косу, ума ей все равно не отрастить». Но если все дамы, от длиннокосых институток до стриженных поборниц женских прав обожали Изиду за дамские стишки и презрение к навязанным даме условностям, мужчины – патриоты и любители спорта, почитали ее за поступки сугубо мужские.
 Шесть лет назад Изида стала первой в Киеве женщиной, которая начала водить авто самолично. Пять лет назад Изида участвовала (и победила!) в автомобильном пробеге «Киев-Москва». Пять лет подряд Изида брала первый приз в соревнованиях по стрельбе. Изида ездила по Киеву на мотоциклетке. Изида была почетным членом Киевского Кружка «Спорт». Изида водила дружбу с известными авиаконструкторами. Изида сама поднималась в воздух на аэроплане…
А три года назад стала первой в мире дамой-авиатором, рискнувшей повторить смертельную пилотажную фигуру «мертвая петля», которую в 1913 году (тоже впервые в мире!) сотворил в небе над Киевом авиатор Петр Нестеров на самолете «Ньюпор-4».
Этот поступок мгновенно сделал Изиду самой известной женщиной России (Да что там, целого мира!) О героической даме писали все газеты, и здесь, и за рубежом. Посмотреть на небесные пике поэтессы приезжали со всех концов света. И блистательная слава Изиды-авиатора затмила даже сладкую славу Изиды-стихоплетки.
 Сани прилип к окну, глядя как с восхитительной небрежною легкостью, орудуя одною рукою, Изида крутанула руль, и припарковала «Мотор» к подъезду. Облаченная в черную «чертову кожу» блондинка спрыгнула на мостовую и сняла большие очки… Сани и сам мечтал стать авиатором! В своих мечтах он видел себя в кожаной куртке, черном кожаном шлеме и огромных очках, сидящим - а лучше летящим! - в аэроплане. Не далее чем месяц назад он прогулял занятия в гимназии (за что был жестоко наказан), чтоб посетить Девичье поле, и посмотреть, как Изида поднимется в небо.
 - Вот ведьма чертова, - сказал господин в золоченом пенсне, оказавшийся рядом с Саней. - Вы только помыслите, - обратился он к кому-то, - за минувших три года ни один мужчина в мире еще не насмелился повторить три смертельных трюка Изиды.
 А Саня подумал: «Я повторю! Когда я выросту, я повторю непременно…».
 Но тут случилось нечто, из-за чего, все небесные трюки, аэропланы и сама авиаторша вынеслись из Саниных мыслей со скоростью света…
 Вслед за героической стихоплетской к дому № 13 подъехала личность ничуть не менее необыкновенная, легендарная, но главное занимающая в мыслях шестнадцатилетнего гимназиста место совершенно особенное (от этих мыслей Сани нередко покрывался багровой краской, и испытывал чуть ниже живота чувство одновременно непонятно-приятное и неприятно-постыдное).
Откинувшись на кожаных подушках комфортабельного дорогого автомобиля «..», сидела сама Екатерина Михайловна Дображанская! Первая на Киеве раскрасавица - сладостная греза и неосуществимая мечта, гимназистов, приказчиков, поэтов, актеров, художников и фотографов, студентов и офицеров, почтенных отцов семейства, чиновников от 7 до 1 классов, иначе говоря всех-всех-всех представителей мужеского пола, и даже, как говаривали на Киеве многие, самого генерал-губернатора.
 Все в этой женщине будило и будоражило воображение. И ее редкостная, изумительнейшая красота, совершенство которой, перебарывая скрежет зубовный, признавали и самые черные недоброжелатели г-жи Дображанской. И то, что проживала она в найдиковеннейшем доме Киева, прозванном «Домом с Химерами». И то, что, как принцесса в заколдованном замке, жила там одна (хотя несомненно могла бы составить самую блестящую партию). И ее, известное всем благочестие (каждый месяц Дображанская наведывала один из женских монастырей, и щедро одаривала принявшую ее обитель). И то, что помимо романтичного звания прекрасной загадки, носила прозаический, но ничуть не менее интригующий титул самой богатой женщины России (владелицы заводов и доходных домов, иллюзионов, магазинов, городских железных дорог, золотых и серебряных приисков). Но, прежде всего ее, несовместимая с вызывающей – вызывающей головокружение красотой, непокоренная никем неприступность!
Одноклассник Сани второгодник Карлютов, рассказывал, что слыхал от отца о том, как один офицер поспорил с одним князем, кто первый завоюет сердце Катерины Михайловны. Оба они слыли бывалыми дон жуанами, но ни один не сумел не то что завоевать - и приблизиться к ней ближе чем на десять шагов!
- Князь рассказывал в клубе, - (Карлютов слышал, как папенька потчует друзей этой историей за коньяком и сигарой), - на благотворительном балу, где была и она, он предпринял попытку подойти к ней. Как вдруг, точно почуяв его приближение, Катерина Михайловна резко повернула голову, и смерила его таким взглядом, что у князя разом онемели руки и ноги. Замер он, как истукан, и с места сдвинутся не может. Танцы начинаются, а он стоит центре залы, и шаг сделать в силах. Точно умерло во мне все, говорит. Ведьма она, не иначе… Черт с ней. Черт с этим пари. Но до чего хороша! Вблизи она еще лучше. Шейка, плечи, кожа. А глаза… Вот смотришь на нее и думаешь, ничего мне больше в жизни не надо, только на нее смотреть. Одно слово – ведьма!
 Саня стремительно распахнул створки окна.
Лощеный шофер открыл перед Дображанской дверцу и подал ей руку. Качнув пушистым пером бархатной шляпы, красавица снизошла на грешную землю. Мечтая рассмотреть ее поближе, Саня почти выпал наружу. И увидел длинную бровь. Черный, огромный, колдовской глаз. Лицо, столь совершенно прекрасное, что на него было больно смотреть.
 «Я вас люблю» - закричало внутри. Внутренности разорвало, глаза наполнились недостойными слезами.
Лик Катерины Михайловны Дображанской скрылся под шляпой, шляпа упорхнула в подъезд… Саня как-то странно обмяк, словно все счастье отмерянное на его жизнь, осталось в прошлом – она унесла его с собой.
 «Когда я стану известным авиатором, - подумал он, - она полюбит меня. Правда она тогда будет уже старая. Она и сейчас уже старая – ей, наверное, лет 25. А может и больше. Но все равно, она самая…»
 Но мысль о самости Катерины Михайловны Сане окончить не удалось.
 К подъезду дома № 13 подъехал третий экипаж – а в нем еще одна царица. Да не названная, а самая, что ни на есть неподдельная.
 Выйдя из коляски, в парадное тринадцатого дома зашла вдовствующая императрица Мария Федоровна.
 «Карлютов не поверит мне. Сколько не божись, не поверит», - только и подумал Саня.
 А начиналась эта история так…


Вдовствующая императрица

Глава первая, в которой появляется враг

Утро 3 марта 1917 года началось очень страшно.
Варенька присела и опасливо заглянула в замочную скважину.
Хозяйка просила не беспокоить ее до десяти. И Варенька знала: если уж Катерина Михайловна чего-то просила -  нарушать ее приказ было все равно, что отказаться от места.
Больше всего на свете горничная боялась свою госпожу. Боялась ее сведенных бровей, ее непонятной красоты. Боялась ее дома…
Боялась огромного лепного осьминога, извивающегося восемью зелеными щупальцами на потолке вестибюля. Боялась лягушек, облепивших стены столовой. Но больше всего боялась парадной лестницы, украшенной гирляндам белых, гипсовых – мертвых! - животных. Над окном, вместо штор, висели на нити перевернутые верх ногами мертвые вороны. У подпирающих перила колон были жуткие когтистые лапы. А между перилами чуды-юды рыбы открывали усатые рты и сплетались, уходящими под потолок чешуйчатыми хвостами.
«Господи, только бы Екатерина Михайловна не надумала послать меня как-то ночью наверх к господину Богрову», - молилась Варенька.
Поступив к госпоже Дображанской, первые месяцы девушка почти не спала –  все казалось, что по ночам страшные чудища оживают, и вот-вот  поскребутся в ее дверь. А сама хозяйка - казалась колдуньей, бабой ягой обращенной чарами в невероятную красавицу. (Кто еще может жить в таком страшном доме?)
Но как бы Варенька не боялась всего этого – куда больше она боялась потерять это место. Платила Екатерина Михайловна и впрямь как царица  – платила всего за две вещи: беспрекословное послушание и гробовое молчание.
А молчать о красавице Кате – было ой как непросто!
На Банковой, возле Дома с Химерами ежедневно дежурили влюбленные в хозяйку приставучие личности - гимназисты, студенты, мелкие чиновники. Стоило Вареньке отправиться в Город, ее осаждали лохматые поэты, напористые офицеры, надутые слуги, многозначительно намекавшие на сиятельный статус своих господ. Приказчики в лавках принимались выспрашивать о ее госпоже: «Где она бывает?», «Куда завтра пойдет?», «Какие цветы обожает?».
Но Варя молчала.
Зная, в ее случае: молчание - точно золото! Еще год-два года, и она скопит себе на приданное, выйдет замуж за Петю, они откроют лавчонку, снимут квартиру аж за десять рублей и она родит ему восьмерых детей. Ради этого стоит закрыть рот на замок, и отказывать всем, невзирая на статус.
А молчать Варе было о чем…
Девица вздохнула.
Союзница-скважина показала: настроение у Екатерины Михайловны нонче умиротворенно мурчащее, и даже ленивое – такое случалось с хозяйкой нечасто. Облаченная в нежный, уютный капот, попивая утренний кофей, хозяйка с удовольствием просматривала деловые бумаги.
Но об этом молчок! Нельзя говорить, что госпожа занимается делами сама. Нельзя говорить, что каким-то непонятным чутьем, она точно угадывает, во что именно нужно вкладывать деньги. Пусть люди думают, что все огромадное состояние Катерины Михайловны состряпал ее ловкий управляющий – Дмитрий Григорьевич. В интимном кругу – милый друг Митя.
Но, боже упаси, обмолвится об этом кому-то! Никто, кроме Вари, не знал, что у, слывшей неприступной, хозяйки есть тайный полюбовник-еврей, квартирующий в ее собственном доме на третьем этаже, и хозяйка любит его до самозабвения. Никто, кроме Вари не знал, что слывшая богомольной, хозяйка, никогда – никогда! - не молиться (и все же зачем-то ездит по монастырям и церквям). Никто, кроме Вари не знал, что на груди у хозяйки висит не крест, а цепь в виде змеи, кусающей свой собственный хвост. И хозяйка не снимает эту цепь никогда!
Но только сегодня Варя узнала нечто, о чем не подозревала даже она.
Горничная осторожно постучала.
- Да!
 Варенька перешагнула порог. Ее руки нервно оправили фартук, щеки горели, как перед свиданием, а глаза были такими восторженно круглыми, точно она только что влюбилась - причем безумно.
- Екатерина Михайловна, к вам Изида Киевская! - выговорила она, и стоило ей добрести до знаменитой на всю державу фамилии, ее голос стал шепелявым, а глаза округлились от невозможного восторга, как два шара на рождественской елке. – Они говорят, что вы с ними давние друзья и что это вопрос жизни и смерти. Я говорила им, что вы до десяти никого… Но они сказали, что это вопрос вашей с ними жизни и смерти. Вот я и насмелилась.
- Даша? С чего б это вдруг? - буркнула Екатерина Михайловна непонятное о какой-то Даше.
- Изида Киевская. Известная поэтесса! – осмелилась объяснить Варенька.
 Она натужилась, желая добавить, что десять минут тому, Изида не вошла – ворвалась в их дом, в своих знаменитых синих шароварах и сбитой набок маленькой шляпке, из-под которой выглядывал небрежно собранный пучок белых волос. К груди поэтесса прижимала газету, а во всем ее облике чудилось что-то надрывно-взъерошенное.
Но тут у Вареньки подкосились колени – Катерина Михайловна смерила ее темным взглядом.
- Умоляю, не прогоняйте меня, - перепугалась девица. – Но это же сами… Изида Киевская!… Иначе я б никогда… Они меня оттолкнули, и сами вбежали.
- Ясно. Пусть подождет в моем кабинете. Еще раз нарушишь приказ, можешь искать другое место. Ты меня знаешь, - сказала хозяйка голосом, не предвещавшим ни одной новой поблажки. – Знай, Варя, я прощаю тебя лишь оттого, что слишком хорошо знаю Изиду. Остановить ее ты бы все равно не смогла. А остановила б, она бы, пожалуй, влезла в окно.
«Изида в окно? К госпоже?!»
Катерина Михайловна задумчиво посмотрела в зеркало и машинально провела пуховкой по носу, заполняя паузу, в течение которой успела подумать: что с незваною гостьей они не виделись очень давно - с момента исчезновения Маши. А Маша исчезла бесследно. И быть может, этот приход означает, что Даше Чуб удалось узнать что-то о их исчезнувшей трети.
 И больше всего на свете (даже больше, чем выйти замуж за Петю), - Вареньке желалось узнать, о чем думает сейчас госпожа.
 «Я слишком хорошо знаю Изиду…»
 Хозяйка ЗНАЕТ Изиду!
 «А в зале с рогами такая пыль. Ужас просто», - нашла выход она.
           *****
 Прилегавший к обширному кабинету, «рогатый» зал украшали гипсовые рога лосей и оленей - его Варенька боялась меньше всего. Такие же, только не лепные, а настоящие, рога висели и у ее прежних господ.
Интенсивно орудуя петушиной метелочкой, девушка поспешно приблизилась к захлопнувшейся за хозяйкой двери.
«Если Катерина Михайловна узнает, что я подслушивала, я останусь в девках», - зазудел здравый смысл. Но отогнать ее от такой притягательной замочной скважины бедняга не смог.
 Варенька любила Петеньку. Но Изида Киевская…
Изиду она ОБОЖАЛА! Ее стихи, переписанные от руки, проживали под Вариной подушкой в специальной тетрадочке. Ее приятельница горничная Дмитрия Григорьевича Анюта Синичкина (водить дружбу с кем-то еще Варе, давшей обет молчания, было весьма затруднительно) позволила ей списать их из голубенькой книжки.
И читая ночами томные строки, Варя испытывала странное, непонятное томление. И в мыслях возникал уже не Петя, а Николай - красавец-студент, сын ее прежних  хозяев. И мечты были другими, не о лавчонке и детях… Изида словно зазывала ее в иной мир – шепчущий, безбрежный, любовный. И Варенька вдруг начинала мечтать о том, чтобы стать такой как она – о страстных романах, экстравагантных туалетах, фото в газетах.
 Изида была чем-то большим, чем женщиной. Единственной женщиной, которой позволялось все -- все, что ни Варенька, ни даже ее госпожа, никогда б себе не позволили. Все, что было запрещено всем девицам и дамам – Изиде разрешалось. На все ее выходки, общество смотрело сквозь пальцы…
 Изида была Героиней!
Богиней!
Она была совсем не такой, как Катерина Михайловна, чей мир строился на суровом молчании, тайнах, запретах.
Изида могла ВСЕ!
А кроме того, в воздухе так яростно пахло тайной, что ее запах пробивался сквозь закрытую дверь кабинета.
«Изида и хозяйка… знают друг друга… давно… вопрос жизни и смерти!»
Варя бездумно присосалась к скважине.
 Первая поэтесса империи стояла у окна. Ее спина была неприятно напряжена.
- Рада вас видеть… - начала Екатерина Михайловна. Но остановилась. Оправилась:  - То есть, привет. Чего пришла? - Госпожа говорила с Богиней, как с какой-то прислугой!
 Изида обернулась.
- Ты уже читала это?! – В руке у нее была та самая смятая газета. – Ты видела?!
- Что? – Екатерина Михайловна недовольно подошла к гостье, и приняла газету из ее рук.
Газета была сегодняшней (это Варя поспела приметить еще в вестибюле), но уже измятой, точно кто-то злобно сжал ее в ком и отшвырнул в угол.
- Новый воздушный рекорд Изиды Киевской! Поэтесса осуществила над Киевом четвертый смертельный трюк,  - прочла Дображанская гремевшее на первой полосе сообщение. - Ты что, похвастаться ко мне, что ли пришла?
- Не то! Не то смотришь! – вскрикнула гостья. - Я купила с утра, чтобы про себя почитать, а тут… Вот! – Изида перевернула страницу.  – Высочайший Манифест Николая II об отречении от престола, – задыхаясь сказала она, будто хозяйка не умела читать.  – Временное правительство!
- Временное правительство, - повторила Катерина Михайловна. – Но это еще ничего не значит…
- Катя! – взвизгнула гостья. – Я, конечно, не сильно помню историю. Зато хорошо помню стихи: «Кто здесь временный, слазь, кончилось ваше время!». У менять – маяковка… была. Я с детства знаю: сначала «временное», потом революция!
 «Политика» - поскучнела Варенька. Петя тоже любил поговорить о политике и революции, а она, в свою очередь, очень не любила когда жених заводил подобные разговоры – в них она ничегошеньки не понимала.
- Но ведь мы же…  - сказала Дображанская.
- Да! – подтвердила поэтесса. - А если нет? Ведь мы спасли Столыпина, а он взял, да умер. Вдруг что-то не так? Что-то где-то не срослось! Что мы тогда будем делать? Помнишь, что Маша говорила? Киев горел десять дней! Людей расстреливали только за принадлежность к буржуазии. Нам конец! Тебе и мне…
- Не паникуй!
 Варенька обиженно скривилась.
Загадочный ларчик открывался слишком уж просто - ясно, что связало хозяйку и Богиню Изиду. Обе они участвовали когда-то давно в каком-то политическом заговоре.
Но информация эта была опасной. Политика – вещью неясной. А политическая непонятность - понятной, а значит, неинтересной. И Варя уже поднялась на одно колено, как вдруг, точно желая ее остановить, поэтесса сравняла политическую плоскость с любовной:
- Окстись, дура! То, что ты спишь с нашим Митей, больше не гарантирует нам отмену революции.
 «Что? С Митей? С Дмитрием Григорьевичем? Он – не просто управляющий. Он… Вот отчего раскрасавица Катя привечает какого-то жида».
- А мы с тобой хоть и будем жить вечно, убить нас – не фиг делать! –закричала Изида.
 «Жить вечно?» - Варенька положила руку на грудь и задышала часто-часто.
- Нас невозможно убить. На нас цепь-змея, – быстро сказала хозяйка. – Перестань пургу гнать.
 «Невозможно убить.
                                     Цепь-змея?
                                                      Колдовской талисман!!!
          …пургу? Какую пургу? Весна на дворе».
 Варенька знала, как знала и вся Россия, что речь Изиды весьма своеобразна. Горничная Анюта, сказывала, что долгие годы поэтесса жила где-то не то в Японии, не то в Америке. И среди барышень считалось особенным шиком щеголять словечками Изиды. (Та же Аня Синичкина любила вставлять к месту и не к месту  «Окей», «супер-пупер», «землепотрясно»). 
Но Варенька никогда не слыхала, чтоб нечто подобное исторгала ее госпожа:
- Дарья, прекращай истерить. Ты как была тинейджеркой-переростком, так на том и завязла!
 «Выходит хозяйка тоже жила в Японии?»
 «Выходит, настоящее имя Изиды – Дарья?»
 Во всяком случае, гостья на него откликалась:
- Нет, Катя, ты, по-моему, не въехала…
- Нет, это у тебя, по-моему, крыша съехала! – гаркнула госпожа Дображанская. - Заткнись немедленно!
- Я не буду молчать! – закричала Изида пуще прежнего. -  Мы с тобой не из этого времени. И я не хочу умирать в этом времени! Я из ХХI века! Я не обязана умирать из-за их революции. Мы остались здесь жить потому, что Маша сказала, мы все исправили, и теперь революции точно не будет.
 «Не из этого времени… Что ж это значит?»
Но, упомянутый, ХХI век был чересчур далеко, чтобы вызвать у Вареньки какие-то ассоциации. Да и не до ассоциаций ей было. Приблизившись к самой прославленной и героической женщине России, хозяйка отвесила той бесславную и умопомрачительную затрещину.
Голова Изиды дернулась. Она икнула и всхлипнула:
- Если бы с нами была Маша…
- Если все так, как ты говоришь, Маша нам тоже не поможет, - ответила Катерина Михайловна.
 «Да кто ж такая эта Маша? Все время ее вспоминают…»
 Ответ Варенька получила немедля. Да такой ответ, что лучше б его и не знать.
- Нет! Маша всегда была самой сильной из нас. Самой сильной ведьмой. Самой знающей. Мы с тобой сами, не знаем ничего! - завопила Изида.
 «Ведьмой… из нас!»
Десятки подозрений, расцарапывающих Варенькину душу, - изумительная красота ее госпожи, ее диковинный дом и жабы на стенах, и змея на груди, огромное богатство и некрещеный любовник - сложились в одно слово. 
Варя ошалело поглядела в окно рогатого зала – окно залепила пурга, белоснежная, злая.
«Боже, она ведьма! Колдунья. Она гонит пургу. Она может превратить меня в жабу. И Изида… ведьма. Она же летает!»
 Но и это было еще не все - словно бы кто-то свыше вознамерился довести бедную Варю до полного обморока.
- Кое-что я все-таки знаю, – сказала хозяйка. – Например, то, что ты орешь на весь дом, в то время как моя горничная подслушивает у двери.
 Варенька отпрянула и упала на зад. Узорный паркет фабрики «Тайкург» больно ударил ей спину, голова закружилась, приданное в мгновенье ока стало недостижимой мечтой, равно как и свадьба, квартира за десять рублей и восьмеро детей…
 Дверь распахнулась.
 Варенька зажмурилась, уразумев вдруг самое-самое страшное.
Каменные жабы на стенах столовой – никто иные, как прежние слуги хозяйки, обращенные ведьмой в безмолвных тварей!
- Варя, передай шоферу, чтоб отогнал авто обратно в гараж. Все дела на сегодня отменяются, – сказала хозяйка. - Мы с Изидой Киевской едем… на пикник. – Она усмехнулась.
А затем девушка почувствовала, как ледяные подушечки пальцев коснулись ее лба, и услышала непререкаемый голос своей госпожи:
- Забудь. Все забудь.
             *****
- …если она ничего и не вспомнит, какая разница, что я кричала?! – Изида крутанула руль.
 Ее круглощеким лицом по-прежнему безраздельно владел темный страх. И без того круглые глаза были распахнуты, как две плошки. Зрачки расширены и черны. И увидев ее в своем кабинете, в первую секунду Катерина брезгливо подумала, что в своей богемной среде поэтесса вполне могла стать морфинисткой, и прийти к ней сейчас, просить денег.
 Эх, лучше бы она пришла просить денег!
- Если ты будешь орать на весь Киев, о том, кто мы такие, никакого ведьмовства не хватит. – Катя поплотнее укуталась в соболью ротонду и одернула непроглядно-густую вуаль – она не желала привлекать внимание к их тендему. - Нельзя побыстрее?
- Все не можешь привыкнуть, что машины тут медленно ездят? – примирительно перевела поэтесса разговор в иную – нейтральную сферу. - А лихо я рулю эти примусом?! Предельное из него выжимаю. 50 километров в час. Почти как у нас, если с учетом ограничения скорости.
 Авто с двумя самыми прославленными дамами Киева потрусило прочь.
Даша-Изида обернулась, чтоб посмотреть на самый колдовской киевский дом, с химерными чудищами – носорогами, русалками, рыбами, жабами. Дом успел облачиться в белый покров: бетонные жабы обзавелись белыми жабо и манишками. 
- А знаешь, где я живу? – сочла нужным похвастать она. - В нашей Башне на Ярославовом Валу № 1! - Мерседес-Ландоле осторожно засеменил по опасно-крутой Лютеранской, столетье тому, оканчивавшейся не аркой, а выездом на главную улицу.
- В Башне Киевиц? – дрогнул голос Кати.
- Ага. Только не в нашей квартире. На этаж ниже. Все пытаюсь выяснить, кто на четвертом живет, у подъезда променажу, - бес толку.
- Никто там не живет, – отрезала Катя. – Маша ж говорила, с 1895 по 1941 у Города не было Киевицы. Хранительница бросила Киев. Если бы Киевица защищала свой Город, революция никогда б не коснулась его. Но Киев бездетен.
- А мы? Мы ж Киевицы. И мы здесь, - оспорила Даша-Изида.
- Мы – бывшие Киевицы. Мы были Киевицами в нашем времени. А, переселившись, сюда стали никем.
- Скажешь тоже, никем! – возмутилась поэтесса. Ее машина закончила спуск, и, повстречавшись с Крещатиком, остановилась, чтоб пропустить трамвай.
 Трамвай, - как и все акции городских железных дорог, принадлежали Кате. И кинотеатр «Марго», поместившийся в доме напротив, равно как и все кинотеатры страны, - принадлежал Кате. И дом, где сиял огнями «Марго» - был Катиным. И доходные дома рядом с ним…
Крещатик был Катиным (за исключеньем двух-трех домов).
- Была Киевицей, а стала царицей, - бодро заметила ее собеседница. - Здесь все – твое! Это наш Город. И ты же ведьмуешь? Вон горничную как оприходовала!
- Это Маша… - неохотно сказала Катя. – Она переписала заклятья из книги Киевиц. И записи остались на ее прежней квартире. Вот и все, что осталось от нашей прежней власти. Тише! Молчи, Дарья…
Поэтесса как раз открыла рот, чтоб возразить еще что-то – и Катя быстро указала ей на регулировщика.
Киев 1917 года не должен был знать, кто они такие.
Но вам, мой читатель, пора принять правду.
Прославленная поэтесса Изида Киевская действительно было Дашей по фамилии Чуб. И она никогда не писала стихов. И не умела их писать…
Все то величие, которого достигли в начале ХХ века две некоронованные королевы Киева объяснялась просто – их истинным местом рождения было начало ХХI века. И, согласитесь, не так уж трудно разбогатеть, если еще в 1910 ты можешь купить землю, где, как прописано в книгах, в 1915 найдут залежи алмазов и золота. Не так уж трудно стать великой стихоплеткой, если еще в 1911 ты можешь издать книгу стихов, которую должна была издать в 1912 Анна Ахматова. Совсем не трудно… Трудно попасть в нужный год!
 Но и это не представляло труда для тех, кто девяносто лет вперед носил венец Киевиц – хранительниц Киева, чья власть над ним не знала временных преград. Для тех, кому было позволено менять историю Вечного Города и для тех, кто, воспользовавшись сим позволением, переселился сюда, думая, что им удалось отменить кровь революции, и их ждут впереди долгие годы золотого века.
 Но, похоже, история, которую они изменили – изменила им.
Киев 1917 не знал, кто они. Но, судя по возбуждению владычествующему на улицах города, Город знал то, что довелось узнать утром и им – Николай 11 отрекся от престола.
- Даже не понимаю сейчас, как мы могли не заметить, что в стране черт знает что происходит, - вновь заговорила Даша-Изида. – Мы думали, раз твой Митя Богров не убил Столыпина в нашем оперном театре, Столыпин не допустит войну, война не спровоцирует революцию. Но Столыпин умер от инфаркта. И мировая война началась, хотя не должна была начаться. А главное отрок Михаил еще год назад предсказал: скоро Русь будет залита кровью! А он никогда не ошибается. Почему даже это нас не насторожило?
- Мы слишком верили Маше, - сказала Катя. – А она говорила, что формула Бога – беспроигрышна. Достаточно изменить один факт, и ты изменишь мир.
 Катерина опасливо изучала толпу. То тут, то там мелькали серые, окрысившиеся лица мужчин. То там, то тут виднелись белые платки сестер милосердия. Город окружала война, и Киев перестал быть Иерусалимом русской земли и стал самым крупным госпитальным центром империи. В Столице Веры, Городе монастырей и церквей, больниц стало едва ли не больше, чем храмов. 103 лечебных заведения!
Но Катя привыкла жить, зная: революции не будет. Привыкла не реагировать на заголовки в газетах, демонстрации, теракты – не придавать им значения. И лишь теперь, всматриваясь в лицо своего Города, в глаза которого экс-Киевица не заглядывала долгие годы, за время одной этой поездки наконец осознала то, что отказывалась признавать целых шесть лет.
 У Даши были весомейшие причины ворваться к ней утром в истерике!
- Кать, а ты хоть помнишь историю? – заерзала та. - Царь отрекся, а что дальше? Ну, между временным и революцией?
- Именно для того, чтоб это узнать, мы и едем на Машину квартиру, - весомо сказала Катерина Михайловна.
Описав полукруг, «Мерседес-Ландоле» свернул на перпендикулярную Фундуклеевскую.

улица Фундуклеевская



   ******
- Надо же, все как при ней….
 Со странной неуверенностью Даша-Изида Чуб-Киевсая сделала три шага по некогда хорошо знакомой - почти забытой гостиной, с ассиметричной мебелью в стиле Модерн. В углу на длинноногих жардиньерках стояли две давно умершие пальмы. Большую часть пространства занимали книги.
 Маша не могла жить без книг.
Но книги могли жить и без нее. И жили здесь все долгих шесть лет.
- Ты здесь даже пыль вытираешь? – поразилась лже-Изида и лже-поэтесса.
- Вот уж не думала, что ты до сих пор платишь за ее квартиру. Зачем? Она сто лет, как пропала.
- А где еще, по-твоему, - недовольно отозвалась Катерина Михайловна, - я могла хранить все эти книжки? - Дображанская взяла первый подвернувшийся под руку том. – О! Кстати. «Ленин и его семья». То, что меня все горничные да лакеи ведьмой считают – еще полбеды. Но, если бы я держала в доме такое, меня б сочли революционеркой, которая хранит нелегальную литературу.
 Да, тот поразительный факт, что Катерина Михайловна сохранила Машину квартиру, и годы исправно вносила за нее плату, объяснялся, как и все ее поступки, прежде всего прямолинейною выгодой.
Держать дома проживавшие здесь книги и вещи образца ХХI века, было небезопасно. А книги эти представляли немалую ценность, и не раз сослужили ей службу. Катя частенько наведывалась сюда, чтобы порыться в энциклопедиях, справочниках, прояснить тот или иной исторический казус, и решить вопрос о том или ином новом капиталовложении. И нередко, засиживалась тут допоздна, штудируя рекомендованные ей некогда Машей книги Анисимова и Рыбакова.
Да и повод для посещенья квартиры на Фундуклеевской был идеальным, безоговорочно принимаемый всеми домочадцами и окружавшим Катину черноволосую голову ореолом святости. Собственными руками поддерживать порядок в доме глубоко любимой, без вести пропавшей сестры Машеточки, пусть и двоюродной, но ведь единственной ее родственницы, в надежде, что когда-нибудь она вернется туда.
 И хотя никакой кровной родственницей запропавшая Маша Дображанской не была, то было лишь наполовину враньем…
Добравшись до письменного стола у окна, Даша взяла в руки пачку листов.
 – «Покровский женский монастырь» - вычеркнуто. «Флоровский женский монастырь» - вычеркнуто… - Их тут пять сотен, – заглянула лже-поэтесса  в конец. – Подожди, подожди, - изумленно распахнула Изида глаза. - Вот откуда этот бредовый слух, будто ты, как скаженная по монастырям шаришься. Ты что же, до сих пор Машку надеешься найти?
- Я не надеюсь. Я найду ее! – Катины глаза потемнели.
 И Даша внезапно осознала:
Катя никогда (ни на час, ни на миг) не переставала надеяться на Машино возвращение, потому и хотела, чтобы у той был свой дом, который при необходимости беглянка может открыть собственным ключом. Но Катерина Михайловна Дображанская была не из тех, кто ограничивается пустыми надеждами!
- Разве вы так сильно дружили? – спросила Чуб, вдруг застыдившись.
 Она почти не вспоминала Машу, - ее образ растаял, слился с темнотой прошлого. Даша была из тех, кто живет настоящим. И только сегодняшний день вынудил ее выудить из памяти имя, не поминаемое годы и годы.
- Скорее вы с ней дружили. Мы не так много общались, - сухо сказала  Катерина.
- Мы дружили несколько месяцев. А прошло шесть лет. – Даша оправдывалась. Она знала это. – Окей. Здесь хоть можно говорить нормально? – с вызовом вопросила она. - Я вообще-то хотела предложить тебе заняться поиском Маши. Но именно этим, выходит, ты и занималась…Выходит, все еще хуже. Нас только двое. Вернуться назад, в наше время - мы не можем. А даже если б могли, насколько я помню, там нас убьют еще скорее, чем здесь. Что же нам делать?! – истерично завершила она.
- Что ты заладила: что делать, что делать? – озлилась Катерина. – Пойми наконец, если Машина формула Бога была пустышкой, мы уже ничего не можем поделать! Мы теперь такие же люди, как все.
- Нет, это ты заладила! – взъерепенилась лже-поэтесса. - В каком месте, мы - как все? - обиделась уличенью в нормальности она. - Я – знаменитость. Ты - миллионщица. Говорят, тебе принадлежит половина России. А во-вторых, мы не как все, уже потому, что, в отличие от всех, знаем, что будет. – Даша Чуб взмахнула рукой, призывая в свидетели сотню книг по истории разных времен. – Сейчас только март. До великой октябрьской почти восемь месяцев.
- - Допустим. И что из того? – бесстрастно спросила Катерина Михайловна.
- Два варианта, - вдруг совсем без паники, четко и жестко сказала Чуб. – Можно по быстрому эмигрировать за границу. Сейчас, пока мы еще в шоколаде. Переведешь туда свои деньги. А я... Мне хуже. - Даша безнадежно обвела глазами Машины книги. – Можно было б заделаться там каким-нибудь Набоковым. Но где взять его романы на английском? А сама я их не переведу… Может, Буниным? Как ты думаешь? А что, неплохо! Получу Нобелевскую премию!
- Можешь остаться здесь, и заделаться Маяковским – поэтом революции, - саркастично срезала Катя.
- Тоже выход, - легко согласилась лже-поэтесса. – У меня ж мать маяковка… была. Всю жизнь творчество Влад Владовича изучала. А я все переживала, что в серебряном веке Маяковский не канает. Я ведь столько стихов его на память знаю! Учить не надо. А если серьезно, - посуровела Чуб, - есть и второй вариант. Попытаться что-то изменить. Мы же тут так хорошо жили. Нам здесь было так классно!
 Катерина решительно провела рукой по корешкам в книжном шкафу, и выдернула нужный – покрытую густым пухом пыли «Историю революции».
За шесть лет Катя ни разу ни открывала эту книгу, даже не брала ее в руки – революция представляла давно закрытый вопрос.
- Не стой над душой, – отмахнулась она.
Даша пристроилась именно там, нетерпеливо заглядывая Кате через плечо. Дображанская торопливо просматривала хронологический ряд ближайших событий.
- Нет, - сказала она. – Мы тут ничего не изменим. Нужно смирится. Я –  эмигрантка, ты – Маяковский. Временное правительство уже объявило о рождении новой свободной России. Через три дня бывший вице-губернатор объявит себя Комиссаром Киевской губернии. Еще через три - киевская Центральная Рада призовет народ к новой вольной жизни, во имя матери Украины. И это только начало… С того мига как Николай II отрекся от престола обратного пути больше нет. Вчера в три часа дня страна осталась без царя. Отныне она не принадлежит никому. Ее может взять, кто угодно!
 Они услышали, как открылась входная дверь.
Обе вздрогнули. У обеих - страх сразу сменился надеждой. Шаги были легкими – женскими.
- Кто там? – крикнула Даша первой.  
- Маша? Это ты, Маша?! – позвала Катя.
- Если страну может взять, кто угодно, то почему бы не мы? - донеслось из коридора.
В дверном проеме стояла тонкая фигурка, затянутая в пуританское платье гимназистки. В руках у нее был ранец.
Она молча пододвинула себе стул. Села, вытащила из кармана белого фартука пачку «Кэмел».
- Здравствуйте, - выговорила она.
- Ты… Ты пожелала нам здоровья, - неуверенно сказала Чуб.
- Я пришла, чтобы помочь, - сказала Акнир.

 
 
 
 

 

НОВАЯ КНИГА ЛУЗИНОЙ И ЖАДАНА 'ПАЛАТА №7' ОБРЕЧЕНА СТАТЬ СЕНСАЦИЕЙ ЛИТЕРАТУРНОГО СЕЗОНА 

Представить под одной обложкой самую успешную писательницу страны и культового украинского автора не мог никто. 


ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ

«…набором довольно распространенных, вполне земных и жизненных эпизодов рисуется картина, парадоксальным образом отсылающая читателя прямиком ко всему неземному, философскому и духовному. В книге нет ни слова о смысле жизни, но, едва дочитываешь последний абзац, не можешь избавиться от навязчивых мыслей о собственном следе в чьей-то судьбе, о том, все ли сделал для близких, о том, не прозябаешь ли ты бессмысленно и не гробишь ли свой талант» 


ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ

«Влюбившись, мы честно пытаемся заглянуть другому в душу, словно в окно. Но чаще всего видим лишь свое собственное отражение в оконном стекле. Отблеск собственного света, который слепит нам глаза, не позволяя разглядеть другого...» Лада Лузина 

«Як усе це переповісти? Наша мова легко нам зраджує, вона живе своїм життям, незалежно від нас, лише віддалено відтворюючи те, що ми насправді хотіли сказати, що ми дійсно мали на увазі.» Сергій Жадан 


КУПИТЬ
ОТЗЫВЫ


ЛАДА ЛУЗИНА ЗАНЯЛА 1 МЕСТО ИЗ 25 САМЫХ УСПЕШНЫХ ПИСАТЕЛЕЙ УКРАИНЫ! 2011-2012


 

Музей Нового года: старые новогодние игрушки, открытки, гадания 

КУПИТЬ КНИГИ С АВТОГРАФАМИ МОЖНО ЗДЕСЬ!:  


НОВЫЙ РАССКАЗ ЛАДЫ ЛУЗИНОЙ 'НОЧЬ ГОРОДА'