Киевские ведьмы. РЕЦЕПТ МАСТЕРА

   
     

ОТЗЫВЫ НА КНИГИ 'КИЕВСКИЕ ВЕДЬМЫ'

ЭКСКУРСИЯ ПО РОМАНУ 'КИЕВСКИЕ ВЕДЬМЫ'

«К.В. Меч и крест»

«К.В. Выстрел в Опере»

«К.В. Рецепт Мастера» - ждите осенью 2011 года!

«К.В. Никола Мокрый»

«К.В. Принцесса Греза»

«К.В. Ангел Бездны» - ждите в мае 2011 года

«К.В. Каменная гостья» - ждите летом 2011 года


 отзывы читателей >>


 

 
 
   
 

глава первая >>
глава вторая >>
глава третья >>
глава четвертая >>
глава пятая >>
глава шестая >>
глава седьмая >>
глава восьмая >>




Глава четвертая, в которой мы узнаем вторую причину


И из одного того, что рациональная Катя и не подумала опровергать самоуверенное заявленье Акнир, вам, читатель, должно быть понятно, чем был светлый Отрок на Киеве.
 Киев богомольный, Город ста церквей Златоглав, издавна любил своих юродивых. Киев знавал их немало.
Киев ценил проживающего в глухой Китаевской пустыни юродивого-чудотворца Феофила, к пророческим предсказаньям которого прислушивались даже цари.
Киев хранил память о юродивом Иване Босом, жившем некогда под Андреевской церковью. Двухэтажный каменный дом, поместившийся в основании храма, Божий угодник превратил в первую киевскую богадельню для нищих и странников. Незнакомцев, приходивших к нему, юродивый сразу называл по имени, точно угадывая всю их судьбу. Больных – излечивал святою молитвой. Заблудшим - помогал наставлениями. И на деньги, что давали за его предсказанья богатые, Иван, ходивший круглый год босиком, ежедневно одевал и кормил пятьсот человек.
 Киев лелеял блаженного идиота Федота – двенадцатилетнего оракула, чьими устами, произносящими бессвязные слова с киевлянами говорила сама их судьба. И хотя газеты нередко упрекали мальчонку за то, что его сомнительные сеансы стоят десять-двадцать рублей серебром, слава ясновидящего идиота росла вместе с ценой… Ибо от века жители Столицы Веры и Столицы Ведьм, почитали божьих безумцев и святых людей выше гадалок, спиритов и предсказательниц.
Но Отрок Михаил занял в сердце богомольного Киева место особое - заветное. Никогда еще сердца киевлян не были так едины и нежны, как в любви к этому худенькому мальчику с пустыми глазами…
 Начать с того, что никто не ведал, кто он и откуда он взялся. Просто однажды давно, лет пятнадцать, а то и двадцать тому, в ворота монастыря постучался пятилетний ребенок. И те, кто знали, сказывали, что будто бы сразу в нем открылись способности невиданные и чудесные.
 С тех самых пор Отрока любили все.  Дамы, от княгинь до крестьянок единодушно почитали его ангелом, сошедшим с небес, и вешали картинки с его портретом над кроватками деток, дабы тот защитил их и уберег. Мужчины, от их сиятельств до простых мужиков единодушно почитали его великим пророком, ибо еще никогда им сказанное не было опровергнуто временем. Верующие почитал его божьим посланником, призванным воскресить веру в сердцах усомнившихся и разочаровавшихся. И даже разочаровавшиеся, сомневающиеся во всем нигилисты, атеисты, бунтари, циничные белоподкладочники, признавали за ним, коли не святость, то исключительную прозорливость и редкостную безгрешность.
Отрок Михаил обитал под Киевом, в Дальней Пустыни, и ни разу не выходил в грешный мир. Отрок Михаил жил в крохотной келье. Отрок не брал денег ни с кого, ни с богатых, ни с бедных, и не видел отличия меж нищим и губернатором.
И те, кто, съезжаясь под Киев со всех губерний, и жил в Дальней Пустыни месяцами, ожидая встречи с юродивым, все от нищего до губернатора, ощущали себя в кольце монастыря, как в раю, где нет различий и все равны, и – что самое удивительное! - принимали это, ибо почитали своего Отрока истинно святым.
По Городу ходил удивительный анекдот, о том, как сам предводитель дворянства, пробыв в Пустыни четыре недели, и так и не дождавшись встречи, сказал: «Раз Отрок Михаил не сыскал минуты принять меня, значит, не так и важна моя проблема. Зря я беспокоюсь о пустяках. Займусь-ка лучше делами».
Стоило городским газетам пропечатать в канун минувшей зимы: «Отрок Михаил зарыдал, провидев в грядущем, что Дума намеревается принять решение загодя выкопать две сотни могил для бездомных, которые неминуемо замерзнут в мороз»… Все двести могил остались пусты! И по Городу пошел новый рассказ, как, выронив газету из рук, графиня Бобрикинская схватилась за сердце, и наказала отдать левый флигель дворца под приют, сказав: «А что если завтра с моим сыном случится беда, а Отрок скажет мне: «А разве сама ты печалилась, когда умирали другие?»  Всю зиму княгини, купчихи, генеральши, мещанки зазывали нищих к огню. Генерал-губернатор немедля распорядился поставить по городу «грелки». Губернаторша устроила благотворительный бал…
Ибо любя и почитая, Отрока все же боялись! Не признаваясь себе в том, боялись больше, чем всемогущего Господа, так часто остававшегося равнодушным к мольбам о спасении, исцелении, чуде.
По Городу стаями бродили легенды, о том, как Отрок предостерег от неминучей беды. Излечил смертельно больного – не прикосновением, сказанным на расстоянии словом. Как, взглянув на просителя своими странными пустыми глазами, Отрок промолвил: «Не носи за собой этот грех. Тяжек он», -  и рассказал человеку самый страшный грех его жизни.
И когда, два года тому Михаил отказался принять извозчика Крутова, сказав что, из природного зверства тот замордовал свою лошадь до смерти – в Киеве разразился настоящий скандал. Дума спешно издала указ, запрещающий Петухам «хлестать лошадей слишком уж сильно». У извозчика уличенного в плохом обхождении с клячей отбирали лицензию. И многочисленные гости Третьей столицы империи, нередко открывали рты, лицезря немыслимую картину… Остановившуюся посреди крутого киевского взвоза лошадку кучер ласково манил вверх сладким пряником, в то время как франты в лаковых штиблетах и дамы в шелковых туфельках поспешно выскакивали из экипажа, дабы облегчить той подъем.

 


                   *****
– Да, к Отроку императрица непременно пойдет! -  восторженно воскликнула Чуб. - Да не то, что пойдет – побежит. В ту же секунду помчится!
- А не помчится, - надбавила Катя, - в Киеве, верно, своя революция будет: кто она такая, чтоб Отрока нашего не слушать? Вот, кто истинный царь Юго-Западного края. Мы с Митей обсуждали его феномен. Отрок – воплощение вечной народной мечты о прекрасном и добром царе. И в то же время, воплощенье народной веры в божественное и чудесное. Он обо всех печется. Всем помогает. Все знает. Все может. А сам – ангел в домотканой рубашечке. И захочешь к нему придраться, а к чему не найдешь. В ХХI веке таких людей больше нет,  - подумав, сказала она. - Мы утратили культ святых… у нас вместо них экстрасенсы.
- Скажите мерси Владимиру Ильичу, - фыркнула ведьма. – Вот вам и вторая причина октябрьской. Ваша вера ослабла. Ее следовало срочно лечить. Царь не понял этого. А Ленин преотлично понял - он знал, с кем сражался, взрывая церкви... И он победил. Киев перестал быть Столицей Веры. Но остался Столицей Ведьм.
 «Ради Киева! – зазвучал в Катиной голове взволнованный голос Маши, умоляющей их отменить революцию. - Наши церкви разрушили. Михайловский Златоверхий, Десятинную, Успенскую в Лавре…. Полсотни церквей уничтожили в тридцатые годы, как Вифлеемских младенцев за ночь. И тогда, и потом преследовали одну цель – убить Бога. И они убили его! Киев перестал быть Столицей Веры. Ради Бога!»
 «Какой смысл спасать церкви, которые все равно уже построили заново?» - возразила ей тогдашняя Катя.
 Лишь сейчас, прожив шестилетье в минувшем, познав много утраченных культов и культур, Катерина Михайловна понимала, о чем говорила им Маша. Михайловский Златоверхий, наскоро построенный в середине 90-х годов на месте девятисотлетнего монастыря – был лишь картонной декорацией прежнего.
Монастырь невозможно построить к знаменательной дате! Монастырь должен вырасти – как лес, как цветок, как трава. Монастырь нужно вымолить. Святое место следует выкормить богоугодными делами, житием святых, мыслями, духом сотен поколений. И хотя в конце ХХ, начале ХХI веков в Киеве восстановили десятки церквей, это, увы, не сделало Город прежним…
- М-да, -  покивала своей невидимой собеседнице Катя. – Следует признать, на фоне всеобщего брожения умов, Киев и впрямь Столица православия. Наш Отрок возродил веру у многих. Если он и лицедей, то несказанно талантливый.
- Чо-чо…?! – Чуб стремительно надула щеки, и возмущенно выдохнула воздух. –  Ты че верзешь? Наш Отрок – настоящий! Он не то, что ихний Распутин… Он - святой! Это все признают! А я вообще точно знаю. Слушайте, слушаете, что я расскажу. Подруга моей подруги Полиньки - Зоя к нему ходила. Она проститутка во-още. Ребенок у нее заболел. Воспаление легких – здесь, в нашем времени, это конец. Она приехала в Пустынь. А там очередь на тысячу лет вперед. Генералы, графья, чиновники, все встречи ждут. Она в отчаянье. Вдруг подходит к ней монах и говорит: «Отрок зовет вас к себе». И ведет ее к Михаилу. И генералы, князья, миллионеры ее безмолвно пропускают. Слова никто не сказал. Потому что Отрок –  это Отрок! Что он скажет, то и истина. Заходит она к нему в келью, а он ей просто так говорит: «Иди, милая. Будет жить твой ребенок». И все! А глаза у него, она мне рассказывала, пустые-пустые, будто слепой он. А сам на ангела похож - не на человека. Она приезжает домой, а ее сыночек… здоров. А его все врачи смертником считали! Ну че?
- Знаешь, сколько таких рассказов, - не поддалась увещеваниям Катя. – Да и не в этом суть. Тут иная проблема - с чего ты взяла, что Михаил императрицу звать будет? – устремила она взор на Акнир.
- А мы его попросим, - хохотнула девчонка. Смешок вышел деланным.
Впереди, над побелевшими кронами, уже возвышался главный купол монастыря.
- Нет. Он нас и не примет, - сказала Катя убежденно.
 Да так, что обе ее спутницы повернулись к ней и обе одновременно догадались:
– Ты ездила к Отроку?! Ты думала он скажет, где Машка? А он тебя не принял… – поняла Даша Чуб. – Так это же классно! – сделала неожиданный вывод она.
 Но, как выяснилось, для госпожи Дображанской он неожиданным не был:
- Только тем и утешаюсь, – призналась она. – Стало быть, никакой беды с нею нет… не было. Или вовсе не будет. – Катерина уперлась взглядом в спину Акнир. – Тут уж одно из двух. Либо Отрок – обманщик. Либо он – точно святой, а ты, милая, нам солгала, - пошла на открытый выпад она.
- И Маша не умрет в феврале. И ничего по-настоящему плохого с ней вообще не случится! - поддержала ее лже-поэтка. - Отрок принимает лишь тех, у кого беда настоящая. Это все знают! Все знают, раз Отрок не принял, можешь спокойно ехать домой – само попустит!
 Увы, их союзнический выпад был запоздалым.
 Шестнадцатилетняя ведьма смотрела на неумолимо надвигавшийся купол, и в глазах ее, разучившихся лгать, зияла одна злая тоска.
- А вы, правда, считаете, что революция – беда не настоящая? – огрызнулась она. -  Отрок же сам ее предсказал еще год тому. Но только мы одни знаем, как его предсказание сбудется. И он увидит, что мы это знаем. Уверенна, он нас примет. А вот святой он или так, ясновидец, мы скоро поймем. Нам для этого вера без надобности.
- О чем ты?.. Слушайте, а землепотрясно вообще, что мы к Отроку едем, - возбудилась авиаторша. – Я к нему в монастырь сто лет собиралась. Просто времени не было…
- Так у тебя просто времени не было?! – внезапно обозлилась Акнир. - Ну, коли так ты и пойдешь в монастырь Отрока звать!

                    *****
 Однако, когда минут пятнадцать спустя коляска, вместившая двух Киевиц и одну юную ведьму, остановились у ворот в Дальнюю Пустынь, Акнир обратилась вовсе не к Даше:
- Катерина Михайловна, сходите-ка вы, спросите, примет ли он нас?– сказала она после несвойственной ей тягостной паузы.
 А Катерина Михайловна, что так же было ей крайне несвойственно, даже не попыталась поставить на место девчонку, осмелившуюся отдавать распоряжения госпоже Дображанской.
 Для Акнир, бывшей потомственной ведьмой, переступить порог православной обители было все равно, что угодить в подвал инквизиции, и разом ощутить на себе дыбу, крест и испанский сапог.
Ведьма не могла войти в церковь!
И единожды познавшая на собственной коже огненную боль этого запрета, Даша (даже считая себя не-ведьмой и не-Киевицей шесть лет!) так и не рискнула сунуть нос ни в одну из сотен церквей Киева-Златоглава.
 Потому в ответ Катерина Михайловна, только тягостно вздохнула, зачем-то улыбнулась безмолвно-блаженному дезертиру, снова вздохнула, и шагнула на землю. Солдат издал мягкий звук, слез с коляски, и молча побрел за «пречистой девой». Катя его не заметила.
«Пречистая» и сама была потомственной ведьмой из захудалого рода. Видимо, его худоба и позволяла ей одной претерпеть эту муку. За шесть лет «богомолица» посетила две сотни монастырей, и все эти двести посещений были пыткой. Оказавшись на святой земле, Дображанская немедленно ощущала непреодолимую слабость всех членов, удушливую муть, тошноту - липкий пот покрывал ее с головы до пят. И все это вместе отлично характеризовалось словом «невыносимо».
Но все же она могла это вынести.
- А, знаешь, я, когда ехать сюда собиралась, об этом деле как-то совсем не подумала. - Даша Чуб проводила Катю встревоженным взглядом.
Их парламентер шла очень медленно - никто и не пытался ее подгонять.
- Думала слегка поразвлечься? - Акнир сидела на козлах, ощетинившись, втянув голову в плечи – она напоминала воробушка, который тщится согреться, хоть лютый мороз не оставил ему шансов. Ее было почти жалко.
- Вроде того…
Надо сказать, Даша редко задумывалась, прежде чем сделать. Но нынче делать ей было нечего:
 – Я вот подумала, Катя – настоящий герой! Сколько ж раз ее плющило, пока она Машу искала. В одно не въезжаю… Маша ходила в церковь! Я сама это видела. И ей, хоть бы хны.
- Это понятно, - сквозь зубы сказала Акнир.
 Ничего понятного Чуб тут не углядела, и мигом обиделась:
- Тогда объясни. Почему Маша может войти, Катя может, а я совсем нет? Я что хуже?
- Нет. Ты безобразней.
- Чего?!!
Воистину только близость Святой обители и обилие зрителей удержало Изиду Киевскую от рукоприкладства.
Дальняя Пустынь не зря звалась дальней - еще пятнадцать лет назад мужской монастырь, спрятавшийся вдалеке от Города на окраине леса, был отдельным оторванным от цивилизации миром, где обитали диковатые монахи. Но то было пятнадцать лет назад. А сейчас Даша, словно оказалась в Царском саду под час праздничных гуляний.
Древнюю Пустынь обнимал небольшой городок. Вдоль длинной монастырской стены выстроились в ряд десятки экипажей разных сортов, от лаковых колясок до крестьянских телег. Неподалеку от них, сбившись в кружок у костра, стояли извозчики. При чем, судя по их непривычно одухотворенным лицам, Петухи вели меж собой благочестивую беседу.
От ворот монастыря разбегалось множество аккуратных дорожек. По ним неспешно прогуливались мужчины и дамы, семейные пары, бонны с детьми. Все румяные, все, как один – благостно-радостные. Все, с видимым удовольствием вдыхали морозно-сладкий и чистый монастырский воздух, все, то и дело, воздевали глаза и набожно крестились. Сиделки с инвалидными колясками, вывезли на моцион подозрительно счастливых больных, коротающих время в ожидании чудесного исцеления. И общую благочинность пейзажа нарушили лишь двое мальцов, играющих в снежки. Но их веселая резвость, только придавала окончательную завершенность картине, и впрямь сильно смахивающей на микроскопический рай на земле.
- Совсем охамела? – шепотом просипела Чуб, честно стараясь сохранить хоть общий абрис всеобщего благолепия.
Лже-поэтесса соскочила с коляски, и заглянула в лицо кучерице:
– Скажи спасибо, что мы в обители Отрока. Но я ж дождусь, пока мы уедем… Безобразна! Я, конечно, не такая, как Катя, но, слава богу…
- А вот Бог тут как раз не причем, -  на лице шестнадцатилетней ведьмы не дрогнул ни один мускул – похоже, Дашин напор, не выдерживал никакой конкуренции с куполом церкви, намертво приковавшим вниманье Акнир. – Прости, я забыла, вы ничему не учились. «Безобразный» - означает без образный. Образ – образ божий. Без – значит, в тебе Бога нет. В тебе воплощен образ нашей Матери. Ты ближе к природе.
- Не въехала, - требовательно сказала Чуб. - Мы все стали Киевицами. Все трое. И все ими остались. Разве не так?
- Так.
- И как только я стала Киевицей, я не смогла войти в церковь. Потому что я стала ведьмой. И Катя, и Маша…
- Киевицы – не ведьмы, – Акнир отвечала скрипуче-бесцветно, явно из одной только вежливости. - Вы стоите между светом и тьмой – ведьмами и святыми. И только сама Киевица вправе решать, кому отдать предпочтение. Вы с Катериной совершили свой выбор. Потому, ты больше не можешь войти в церковь. А для нее это мучительно.
- Какой такой выбор? Я ничего не выбирала!
- Вы совершили убийство, – сказала Акнир.
 Даша дернула головой. В ухо ей угодил холодный снежок. Чуб бросила разъяренный взгляд на игривых мальцов – но вид у тех был весьма виноватый.
- Простите, простите! - к пострадавшей уже неслась миловидная дама в беличьей шубке – наверное, мать. - Ванюшенька не хотел… Бог мой, Изида Андреевна - вы?! Какая землепотрясная встреча. Бог мой… Я имею удовольствие охреневать от ваших милейших стихов. Умоляю, простите, Ванюшу…– Дама, вмиг показавшая себя просвещенной поклонницей Дашиной личности, извинительно улыбнулась.
 Чуб про себя матюкнулась. Снежок она была вполне готова простить, но дамочка, вознамерившаяся завести с поэтессой приятную беседу, мешала ей задать новый вопрос. С секунду Даша боролась сама с собой – и победила. Но не себя, а как обычно - приличия.
- Здрасьте, приехали! Кого мы убили?
 Дама изменилась в лице.
- Откуда мне знать, – равнодушно сказала Акнир. - Но раз вы не можете войти в божий храм, вы совершили жертвоприношенье.
 Даму сдуло как ветром!
- Не совершили б, могли, - в голосе ведьмы не было ни осужденья, ни интереса – она просто отвечала на Дашин вопрос.
Потому Чуб не вскипела, а честно задумалась:
- Кого ж мы с Катей убили? Разве можно убить, и об этом не знать? Может Катя знает?
 Тем временем, Катерина Михайловна, как раз добрела до ворот монастыря. Привычно нащупала кошелек, поискала глазами нищих, надеясь еще на пару мгновений отсрочить неизбежное. Но нищих тут не было. Катя вспомнила, что в Пустыни запрещено просить милостыню, ибо Отрок сказал: «Там где есть Бог, не нужно просить…»
По примеру Ивана Босого, открывшего первый в истории Киева приют для бездомных, Пустынь построила обширную богоделю, больницу и странноприимницу, где бесприютных согревают, одевают, лечат и кормят. Но тех, кто, получая все необходимое, все же пытается клянчить деньги у именитых гостей – здесь не привечают.
Сейчас Катя жалела об этом…
Она обреченно обернулась. Слегка приподняла левую бровь, увидав, что блаженный дезертир забыл про нее - упав на колени, солдат истово молился настоящей Пречистой деве, икона которой висела под козырьком над воротами монастыря. Суровая Божья Матерь затмила своей красотой невероятную Катю.
Катя с облегченьем вздохнула. Сжала волю в кулак, сделала последний, не омраченный рвотными позывами вдох, и приготовилась к наихудшему…Как вдруг, навстречу ей из ворот шагнул высокий и худой монах, со взъерошенной бородой.
- Екатерина Михайловна? - сказал он, отчего-то сразу признав ее. – Отрок Михаил наказал вам снять нумер в гостинице, - указал он на поместившееся за пределами монастыря длинное трехэтажное здание, лишенное каких либо  архитектурных излишеств. – Он придет к вам сам. Ждите.
 Монах посмотрел на Катю прямым, не знавшим стеснения взглядом, и на лице его не способном отразить изумительность ее мирской красоты, был  пропечатан лишь недружелюбный интерес.
- Не было еще такого, чтобы Отрок сам выходил, – не сдержался он все же. – С чего это вам такое особенное уважение?
- Оттого, что он милосерден, - убежденно сказала Катерина Михайловна. – А сколько ждать-то?
- Сколько нужно будет, - последовал суровый ответ.


            *****
- Так мы здесь и месяц проторчать можем, - заметила Чуб, оглядывая чересчур аскетичный номер монастырской гостиницы.
 Три узкие койки, два стула да стол и беленые стены – вот и вся роскошь.
Катя поглядела в окно – на спеленатый снегом при-монастырский город. То там, то тут виднелись черные рясы монахов, послушников, деловито снующих от здания к зданию. В независимости от времени года, здесь проживало несколько сотен приезжих, вместить которых сам монастырь давно уж не мог. И идя навстречу паломникам, настоятель наказал построить рядом с лесом большую гостиницу, гараж, школу, лавчонки и трапезные – но и обстановка, и еда, и обучение в них были по-монастырски суровыми. О том знали все. 
Говорили, будто известный купец Федор Путикин обещал пожертвовать монастырю сто тысяч рублей, если монахи позволят ему открыть рядом с Пустынью ресторан и отель в европейском стиле. Но отец настоятель не купился на золотые посулы. Как говорится, в чужой монастырь со своим уставом не лезь. Хочешь жить здесь, живи – но живи, как монах.
 Даша не хотела ни того, ни другого.
- А может два месяца, три! - окончательно прониклась ужасной перспективой она.
- Может и три, - бесцветно сказала Акнир. – Какая разница? Главное, Отрок сказал, что примет нас. А раз сказал, так и будет. Остальное – неважно.
Девчонка, поеживаясь, села на койку, точно боялась - та ударит ее электрическим тоном. Обняла себя руками за плечи и покосилась на раззолоченный куполами пейзаж – было видно, что ее беспокоит вовсе не сколько, а где.
– Но через три месяца вдовствующую императрицу вывезут в Крым, - заметила Катя.
- А вот и нет, – Акнир попыталась усмехнутся. Не вышло. – Вы - Киевицы Опять забыли? Время в нашем распоряжении. Сейчас 1 декабря 1916 года. Я перенесла нас назад…
 Катерина припомнила щелчок ведьминых пальцев  – точно так же коротким щелчком умела переводить время и Маша. Их принял прошлый год. И снег не настиг их – это они поймали снег, порошивший на землю три месяца тому. .
– Все равно, не представляю, как мы месяцы тут будем сидеть. – Даша, отличавшаяся незавидной нетерпеливостью, старательно попыталась себе это представить – и не измыслила ничего симпатичного. – Мы ж возненавидим друг друга на третьем часу! А на четвертом поубиваем. Чем еще тут развлечься? Мы даже в церковь сходить не можем. О, кстати! – нащупала развлекательную тему оно.- Кать, ты случайно не знаешь, кого мы убили? Ну, ты и я.
- Мы с тобой многим зло причинили, - дернула ртом Катерина. – Взять хоть ту же Анну Ахматову, чьи стихи ты украла…
- Кто б говорил? – подбоченилась Чуб, явно предпочитавшая добрую сору худому миру.  – Разупрекалась! - Развлечение обрисовалось. - А сама-то у скольких доход увела? Вспомни Гинсбурга, который самый высокий в империи дом на Николаевской построил! Ты ж его чуть не разорила. Он, правда, крепкий мужик оказался. Оклемался. И построил дом еще выше. Где только бабки взял.
- Я дала, - глухо сказала Катя.
- Ты? – Дашины руки удивленно опали. – Знаешь, Катя, а ты сильно, сильно изменилась, – прищурилась Чуб. - Ты стала…как Машка.
- Нет. - Катерина приложила ладонь к еле теплой изразцовой печи.– Просто… Не знаю, как сказать. Слов подобрать не могу. Когда Маша пропала, у меня словно душу украли. Все есть – любовь, богатство. А души вот нет – пустота. Все! Довольно финтить! Говори, отчего Маша погибнуть должна? – рявкнула она, внезапно и грозно, поворачиваясь к ведьме.
- Скажу, когда вы согласитесь. - Акнир одарила ее косым взглядом. Девчонка, скрючившись, сидела на койке с видом человека, испытывающего ноющую резь в животе. Но во взгляде ее было непреклонное, полное равнодушие к Катиной душе.
И сейчас Катя ей верила.
- Хорошо, - произнесла Дображанская, вглядываясь в хрупкое, девичье неприкрытое маской лицо. – Тогда хватит канитель разводить. Положим, мы сговоримся с Отроком, а он сговорится с императрицей. Положим, царь доверит нам свою жизнь. Предположим даже, каким-то немыслимым чудом нам удастся увезти из-под охраны семь человек, включая Николая 11…
- Слушайте, а он хорошенький! – вскликнула Чуб.
- Кто, Николай? – сбилась Катя.
- Отрок! Смотрите! Ну просто пусечка-лапочка!
Даша держала в руках забытую кем-то из прежних постояльцев дешевую картинку, с изображением Михаила.
Катя мельком взглянула. Лицо Отрока было тонким, по-иконописному суровым и отрешенным от мира, и называть его «пусечкой» было так же нелепо, как называть «лапочкой» Владимирский собор.
- Нет, красавец какой, – восторгнулась Чуб.
- Изволь не посвящать нас в свои настроения! Итак, предположим, весь твой неосуществимый план удался. Что дальше?
Катерина воззрилась на самозваную Анну.
- Дальше просто…- Хорошо хоть тяжесть, которую доставлял той монастырь, не оставила ведьме сил на витиеватое ерничество. - Царская семья исчезает, - На следующий день масс-медиа заявляет, что царя, царицу и их детей, похитили, чтобы убить. И намекает: это дело рук Временного правительства.
- А интересно, с ним можно заниматься сексом? – подала голос Чуб.
Катины губы сжались в тонкую линию.
- Ну, с Отроком. Ведь он не монах? Значит, по логике, ему можно трахаться.
- При чем тут временное правительство? – обрушила Катерина свой гнев на Акнир.
- При том, что в данный момент это выгодно только им. Они уселись на царский трон, и не хотят конкуренции.
- Мотивация хромает, но рассказывай дальше. Что мы получим?.
- Армию, - постно сказала ведьма. – Армия признала новую власть. Но царские офицеры, генералы, полковники не смогут признать цареубийц.
- Они не поднимут бунт, - покачала головой Катерина.
- Поднимут. Если мы предоставим им Идею.
- Так в чем же Идея?
- Идея в том, чтоб спасти царя.
- Которого похитили мы? – Даша сочла нужным отвлечься от созерцания Отрока. – А как они его будут от нас спасать? Слушайте, а вы случайно не знаете, сколько Отроку лет? Если пятнадцать лет назад он был ребенком, сейчас ему лет двадцать. Или двадцать пять, как и мне…
- Тебе не двадцать пять!- цыкнула Катя.
- Но ведь мы не из этого времени. И нам всегда будет столько, сколько было в нашем времени. Мы никогда не состаримся, не умрем. И мне всегда будет двадцать пять. Значит, мне двадцать пять. По-моему, я в него влюбилась…
 Черты Катерины Дображанской помертвели, ноздри раздулись. А край сознанья отметил: Даша права в одном – убивать друг друга они начнут прямо здесь и сейчас.
- Да, не дергайся ты, Кать, я все слышу, – лже-поэтесса подняла на Дображанскую, не знающий стеснения взгляд. – Просто у вас все равно ничего не получится. У меня другое предложенье. Я серьезно…. – Даша впрямь сделалась очень серьезной, аж отложила картинку. – Раз мировая война – первая причина октябрьской, черт с ней со второй... Мы должны воевать! Вы знаете, если бы Киевица защищала свой Город, революция не коснулась бы его. А мы – Киевицы. Мы все можем. И у меня такой самолет! Скоро сварганят. Как только опробую, сразу на фронт. Мой дедушка Чуб немцев бил, и я буду! Тем паче меня убить нельзя. Жаль самолет можно… ну сбить. Но я и на метле могу! О чем я? Да, главное забыла… Вашего Николая 11 никто не будет спасать! Люди не любят царя. Некоторые во-още ненавидят. Вы хоть въехали, что никто вообще не расстроился, когда он с трона умелся?
- Знаешь, - Катерина Михайловна, помолчала, примеривая эту мысль на себя – сейчас она была как раз впору, – если бы тебя, Даша, публично объявили мошенницей за твои махинации с чужими стихами, я б тоже не сильно расстроилась.
- Что, правда?! – расстроилась Даша.
- Уж поверь, - сухо скривилась госпожа Дображанская. – Но, если бы за эти самые стихи тебя бы приговорили к расстрелу, а заодно твоего мужа, горничную и твоих малых детей, я бы немедленно бросила все, и бросилась тебя спасать.
- Да?! Правда? – обрадовалась лже-поэтесса.
- Моментально, - заверила ее Катерина. - Потому что, ты - моя Даша. Это, во-первых. А во-вторых, расстрел за стихи – это уже не абсурд, а тупое зверство. Но самое прискорбное то, что ты, совершенно права. А в твоих рассуждениях, - обратилась она к ведьме, - зияет большая дыра. Возможно, армия и пошла бы спасать царя. И я бы Дашу спасла. Но провозглашать ее царицей я бы не стала. Я слишком знаю ее. И мое отношение к ней измениться лишь на тот срок, пока я боюсь за ее жизнь. А Николая и верно не любят. Презирают. Он у всех как бельмо на глазу.  Спасут его… Но возвращать ему власть не станет никто. Выходит, трон опять пуст. Снова ничей. И, каждый, кто много о себе понимает, захочет его захватить… Ну а дальше-то что?

          *****
 Но ответить ей Акнир не успела, ибо дальше было вот что.
Двери открылись, и знакомый, бородатый монах сказал им:
- Отрок ждет вас.
- Ой, мамочки! Как я выгляжу? – Чуб лихорадочно высыпала на кровать содержимое ридикюля. Сунула назад револьвер, отбила устрашающий взгляд монаха, схватила золоченую пудреницу, и засеменила за всеми.
Чернец повел их по длинному узкому коридору, после по лестнице – еще более узкой, с высокими, неудобно-крутыми ступенями.
- Послушайте, - засуетилась Чуб. - А Отрок Михаил - не монах?
- Не монах, – сказал провожатый.
- А он…
- Молчи, Дарья! – прихлопнула криминальный вопрос Катерина.
 Перед ними была полукруглая дверь. Даша торопливо накрахмалила щеки, щелкнула крышкой и сделала улыбающееся лицо.
 Инок молча открыл перед ними дверь.
Впереди была крохотная комната, вместившаяся дощатый стол и длинную скамью вдоль стены. Отрок стоял к ним спиной у иконы, молился - невысокий, худой, аж прозрачный. В простой белой рубахе и послушнической шапочке.
Дверь за их спинами со скрипом закрылась. Михаил обернулся. И первое, что пришло Даше в голову:
«Он совсем непохож на свой портрет…»
Бледное, лишенное эмоций, лицо. Ясные золотые брови. Глаза, наполненные беспредельною пустотою - Отрок не был слепым. Люди рассказывали, что Отрок просто грешный мир видеть не хочет. Оттого и взгляд у него такой.
-  Господи, Маша…
 Дображанская вдруг согнулась и, содрогаясь всем телом, зарыдала:
- Как же ты могла… как могла… Я за правило себе положила, каждый месяц женский монастырь посещать. До самой Сибири дошла, так измаялась страх... Вот уж не думала, что искать тебя нужно в мужском.
 И только тогда Даша Чуб разглядела в этом бесполом, безжизненном, золотобровом лице – остатки Машиного лица.
- Но этого быть не может… Ты знала?! – развернулась она к Акнир.
 Нет, судя по перевернутой физиономии, ведьма не знала - не могла и предположить. Она пятилась, открыв обмякший рот. И во взгляде ее чернел такой лютый ужас, словно, заглянув в келью к святому, она обнаружила там адское чудище.
- Жива… Жива… - плакала Катя. - Господи, спасибо тебе!
- Но как же… как же… - спросила Даша. – Маленький мальчик… пятнадцать лет назад. Это ж все знают!
- Обо мне и не такое рассказывают, – Отрок выставил вперед ладонь. – Тише, Катюша, не плачь. Я знаю, зачем вы здесь. Я приду к вам через два дня. Раньше не в силах. Куда говорите.
- Ко мне нельзя, - всхлипнула Катя.
- Малоподвальная, дом 13,  - придушенно сказала Акнир.
 И Чуб вдруг узнала Машу…
В мгновение сквозь зимнюю пустоту ее глаз прорвался огонь –  беспокойство, любовь, страх, интерес, все то что было Машей.
- Малоподвальная, - повторила она. – Вот значит как…


 


<<глава третья * глава пятая>>

 
 
 

 

НОВАЯ КНИГА ЛУЗИНОЙ И ЖАДАНА 'ПАЛАТА №7' ОБРЕЧЕНА СТАТЬ СЕНСАЦИЕЙ ЛИТЕРАТУРНОГО СЕЗОНА 

Представить под одной обложкой самую успешную писательницу страны и культового украинского автора не мог никто. 


ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ

«…набором довольно распространенных, вполне земных и жизненных эпизодов рисуется картина, парадоксальным образом отсылающая читателя прямиком ко всему неземному, философскому и духовному. В книге нет ни слова о смысле жизни, но, едва дочитываешь последний абзац, не можешь избавиться от навязчивых мыслей о собственном следе в чьей-то судьбе, о том, все ли сделал для близких, о том, не прозябаешь ли ты бессмысленно и не гробишь ли свой талант» 


ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ

«Влюбившись, мы честно пытаемся заглянуть другому в душу, словно в окно. Но чаще всего видим лишь свое собственное отражение в оконном стекле. Отблеск собственного света, который слепит нам глаза, не позволяя разглядеть другого...» Лада Лузина 

«Як усе це переповісти? Наша мова легко нам зраджує, вона живе своїм життям, незалежно від нас, лише віддалено відтворюючи те, що ми насправді хотіли сказати, що ми дійсно мали на увазі.» Сергій Жадан 


КУПИТЬ
ОТЗЫВЫ


ЛАДА ЛУЗИНА ЗАНЯЛА 1 МЕСТО ИЗ 25 САМЫХ УСПЕШНЫХ ПИСАТЕЛЕЙ УКРАИНЫ! 2011-2012


 

Музей Нового года: старые новогодние игрушки, открытки, гадания 

КУПИТЬ КНИГИ С АВТОГРАФАМИ МОЖНО ЗДЕСЬ!:  


НОВЫЙ РАССКАЗ ЛАДЫ ЛУЗИНОЙ 'НОЧЬ ГОРОДА'