Киевские ведьмы. РЕЦЕПТ МАСТЕРА

   

глава первая >>
глава вторая >>
глава третья >>
глава четвертая >>
глава пятая >>
глава шестая >>
глава седьмая >>
глава восьмая >>

Глава восьмая, в которой речь идет о дочерях и матерях


- …в общем, мама верила в пророчество великой Марины. Я ей говорила, мам, ну как примирить Небо с Землей? Ну разве что небо на землю рухнет, но это уже не на перемирие - больше на конец света похоже. Ведь Марина сказала: «Когда в Киев третий раз придут Трое, они примирят два непримиримых числа». Понятно, речь идет про единицу и тройку. Но то, что единица – Земля, сотворенная в первый день, а тройка – ваш триединый Бог, это только трактовка! Одна из тысячи! Разве можно умирать ради этого? А она… - вздохнула Акнир. - Ну, ты меня понимаешь.
- Мамы никогда нас не слушаются, - с апломбом подтвердила Чуб. - Они просто поверить не могут, что мы хоть в чем-то умнее их можем быть. Да стань я хоть президентом страны, моя мать все равно будет смотреть на меня, как на ребенка! Это проблема всех мам.
 Собственно, эта, очерченная ею проблема, и волновала Дашу.
Изида Киевская и юная учительница пили шампанское в крещатецкой кофейне Семадени, и вот уже второй час подряд великолепно понимали друг друга. Оказалось, ни разница в возрасте, ни различие между слепыми и ведающими – не имеют никакого значения, когда дело касается их матерей. 
- Верно! – вскрикнула ведьма. - Не родилась еще на свете та мать, которая б посчитала себя глупей своей дочери!
- Примите-с, Изида Андреевна, - подскочивший лакей водрузил на их стол вазу с отборными фруктами. - От господ с того столика. Просят принять вместе с их уверениями в совершеннейшем к вам почтении. А это от заведения-с. - К вазе присоседилась расписная бонбоньерка с изысканным произведением кондитерского искусства - шоколадная фигурка сестра милосердия, склонившаяся над постелью шоколадного раненного.
Почти полвека шоколадная фабрика швейцарца Семадени славилась в Киеве своим непревзойденным мастерством в изготовлении особых заказов: тортов в форме цветочных корзин, башен и домиков.
– Отто Бернардович телефонировали, - томно изогнулся лакей, обожая знаменитость глазами. - Они ваши давнишние поклонники. Просили передать, что вы оказали нам огромную честь…
 Поэтесса-пилотесса любезно улыбнулась винограду и яблокам, смотревшимся особенно ярко на фоне зимнего заоконья. Демократичная кофейня была переполнена разношерстною публикой, но стоило ей переступить порог, все эти люди повскакивали с мест. В одну секунду Дашу провозгласили «гордостью Киева», «королевой мировой авиации», «спасительницей отечества» и даже «национальной святыней». Оказавших честь, усадили за лучший столик, где они могли поговорить без помех – поскольку восторженные взгляды поклонников, буравящие спину, Чуб сроду не считала помехой.
 Ей нравилось быть королевой!
 Но, кем она будет, если пойдет к маме «прямо сейчас»? Ведь в настоящем время стоит. Это она не видела свою мать-маяковку шесть лет... А ее мама рассталась с дочкой всего час назад! Как доказать ей, что за этот час Даша успела прославиться на весь мир, научилась летать на самолетах С-6А, С-10, С-12,  «Гранд», «Ньюпор», «Моран», «Илья Муромец»…. Как объяснить, что на дочь нужно смотреть другими глазами?
- Но самое обидное, - сказала Чуб, - даже если б не эта нескладуха со временем, мама все равно б не поверила… Я б все равно была для нее ее глупым мышоночком.
– Если бы моя мама увидела, - подхватила Акнир, - что я тут с тобой сижу, шампанское пью, она бы второй раз умерла или меня на месте убила. Она себе в голову вбила, Трех надо убрать. Но я же права… Скажи мне, я права?
- Ты сто процентов права! - заверила ее Даша Чуб. – Я во-още не въезжаю, чего твоя мать к нам прикопалась.
- Наливай, объясню, - махнула рукою Акнир.
Быть может потому, что все ведьмины тайны вмиг стали явью, и ей больше не нужно было претворяться и лгать, быть может, потому, что ей давно хотелось поделиться хоть с кем-то – но вскрытая Машей правда превратила Акнир в обычную девушку. Возможно, излишне нервозную и самоуверенную... Но Чуб понимала, чрезмерная самоуверенность - не лишняя штука, для той, кто вознамерилась поставить дыбом историю, дабы вернуть свою мать, вопреки ее же запрету.
- Моя мама верила в Трех. То есть, нельзя сказать, чтобы верила. Она высчитала год, день и час, когда Трое придут. Потом увидела вашу Машу в Прошлом, и там она уже была Киевицей. Тут вера без надобности. И так понятно.
- Называется Вертум, - сказала Чуб с умным видом.
- Редчайшая вещь, – закивала Акнир. - Я тогда еще маленькой была. Вначале не поняла. Говорю: «Мам, как же она там Киевица, если она тут слепая еще? Она ж еще силу твою не получила. Как же без силы, она могла в Прошлое пойти, да так далеко. Даже я до 1911 года не дойду, а я ведьма, не слепуха какая-то». А мама говорит: «Она не пошла, она пойдет туда много лет спустя. Но пойдет непременно. А раз пойдет, значит, станет Киевицей. А раз она ею станет – меня не станет. Вертум – это будущее, которое невозможно изменить». Редко, но бывает. Короче, лет десять назад мама узнала, ей придется погибнуть из-за вас.
- Тогда понятно, отчего она взъелась, - понимающе протянула Чуб. – Явно не повод нас возлюбить.
- Мама не взъелась! - восторженно обелила маму Акнир. – Только слепые убивают другу друга от страха, спьяну или по глупости... Мама придумала, как обойти клятый Вертум! Уговорить вас отменить революцию, заманить вас сюда и заставить вас своими руками перечеркнуть вашу дату рождения. Гениальный план, правда? Вы ее погубите, вы же и вернете все взад…
- И честно, по-своему, - похвалила погибшую Киевицу Изида. - Мы ж не хотели ведьмачить. Мне лично здесь во-обще даже лучше. И мы живы и счастливы, и мама твоя, и пятьдесят миллионов….
- Все в шоколаде, - закруглила Акнир. -  Я все детство ею гордилась. Только величайшая Киевица могла придумать, как сделать так, чтобы всем или почти всем стало лишь лучше! И вдруг - это был день моего шестнадцатилетия  - мама говорит: «Прости, Акнирам, не могла сказать тебе раньше. Отмена – не выход. Я должна умереть - это единственный способ выжить. Я выпущу Огненного Змея…» Дальше ты знаешь. Чтоб освободить его, Киевица должна принять смерть. Или позвать четырех. Но такая возможность считалась утерянной.
 Чуб посмотрела в окно – на Думскую площадь (которую пилотесса упрямо именовала «майданом»), на подкову городской Думы, с архангелом Михаилом на шпиле.
Архангел поднимал грозный меч, собираясь убить, извивающегося в его ногах мерзкого змея. То не было простой аллегорией. Страх перед чудищем, обитающим в древней земле, преследовал киевлян вплоть до Х1Х века… Не без оснований!
Огненный Змей не был сказочным Змием. Но огненным – был. И кабы пожар, разожженный погибшей Киевицей Кылыной, встал над Градом сейчас, его было бы видно и отсюда.
За шесть лет пилотесса забыла многое, но достигающий неба неугасимый огонь, пожирающий Андреевский спуск были незабываемыми. Прочее помнилось смутно… Обрывки фраз и событий. Сила Земли, заточенная Великой Мариной, ради равновесия между Землею и Небом. Страшный обряд, или обряд, который невозможно свершить - убить слепца, слепую и ясную Киевицу. И сотканный из пламени огненный демон с женским лицом, чьи стопы поджигали траву – мать Акнир.
«…убить Киевицу, означало –  себя… какой смысл, если, будучи мертвой, ты не сможешь воспользоваться обретенною властью? Но смерти – нет! Вот в чем ответ. Уроборос! Мой конец – это мое начало… Ибо в природе ничто не умирает… Огненный Змей восстанет из земли, и этот Город вновь будет принадлежать ему…»
Чуб рефлекторно коснулась змеящейся под тканью цепочки - Уроборосом звали ее оберег, цепь-змею, кусающую собственный хвост..
- Если честно, - призналась она, - я так и не поняла, зачем твоя мама пыталась сжечь Киев. Разве она не знала, что Город – живой, и ему это совсем не понравится? Маша сказала, Киев сам убил твою мать.
- Потому что на нее наябедничал Левый!
- Кто?
- Стоящий по Левую руку. Дух Города. Демон - слепые так его называют. Да и ерунда это все. Так или иначе, мама решила пожертвовать телом. Истинная гордыня – в смирении.
- Вот в эту тему я во-още не въезжаю!
- А думаешь, я въезжаю? – невесело ухмыльнулась Акнир. – Постараюсь объяснить по-простому. Слепые думают, будто Земля принадлежит им. Почему вы так думаете, никому непонятно. Один крохотный смерч сметает вас, словно мух. Но до того как киевский князь Владимир крестил Русь, люди знали, кто кем владеет, и поклонялись своей Великой Матери. А Киевица не стояла тогда между Землею и Небом. Она была ведьмой – самой сильной, самой ведающей, знающей. Она одна знала язык нашей Матери и говорила с ней на равных. Ты представляешь, что это такое? Это как мы сидим вот сейчас с тобой, и я говорю: «Отодвинь эту вазу, а то мне улицу не видно». Кстати, отодвинь....
- Эту? – Чуб передвинула фруктовницу на край стола (за окном уже собралась небольшая толпа зевак, глазеющих на «королеву мировой авиации», восседающую за стеклом кафе как в витрине).
- Вот так же Киевица могла сказать Земле: «Отодвинь эту реку, она мне пройти мешает». И земля говорила: «Эту? Да, пожалуйста». Ты хоть представляешь, КАКАЯ ЭТО ВЛАСТЬ? – округлила ведьма глаза. - Но самой великой Киевицей была Марина. Она не говорила с Землей. Она стала Землей.
- Умерла, что ли?
 Акнир с сомнением посмотрела на Чуб:
- Ты слепая, я не знаю, как тебе объяснить. Если уж мама не смогла объяснить это мне. То есть, умом я понимала: она не умрет. Мама сольется с природой и станет самой Великой Матерью. Это не смерть… Но с другой стороны, ей все равно ведь не будет. И она никогда не заварит мне чай из синей травы. И не обнимет. И не вернется домой. Как я плакала, как я просила ее отказаться, вспомнить стыдно. Нет, – помрачнела Акнир, - тебе я скажу. Я на колени перед нею встала, я умоляла ее: «Мамочка, не надо! Давай отменим октябрьскую…»
- А она?
-  «Нет, - говорит, - Трех можно победить только так. Иначе они примирят Небо с Землею». И хоть об стену лбом бейся! Я и билась, - хмуро добавила ведьма, – когда она приказала мне уехать из Города, а потом мне сказали, что вы победили. Город забрал ее тело. Но ее душу убили вы.
- Вообще-то, - сочувственно сказала Чуб, - мы защищались. Ты тоже себя на наше место поставь.
- Да знаю я! – скривилась Акнир. – Но как я вас ненавидела, как я мечтала убить Трех…
- Это нормально, - успокоила девушку Даша. – Если бы ты мою мать, я б тебя тоже убить захотела… Вообще не знаю, чтоб со мной было, если б мне сказали, что моей мамы нет.
- А я знаю, - хрипло сказала Акнир. Она залпом допила шампанское. Нервозно заправила за ухо выбившийся локон. - Я ходила к ней в Прошлое, – созналась она. - Я нарушила все запреты, но я пошла к ней, чтобы сказать: вы победили, а она умерла. Я надеялась, она передумает. Но она сказала, делай, как я тебе велела. Не вздумай меня возвращать. Это займет слишком много времени. Единственный способ уничтожить ее, сделать это, пока она слаба. Призови на Трех Суд между Землею и Небом. Да, Трое всегда были слепы - три брата, три богатыря. Но это пророчество. А закон есть закон – Киевица должна быть потомственной ведьмой. Тебя послушают. Так я и сделала. Меня послушали, и назначили Суд. Я могла бы убить ее. Но разве это вернуло б мне маму? И я не стала ее убивать.
- Ее, в смысле, Машу? – догадалась Чуб. - А почему твоя мама хотела убить именно ее? Почему не меня, например? Не Катю? – даже как-то обиделась Даша.
- А вас-то зачем? – удивилась девчонка. – Только слепые убивают без надобности. Достаточно уничтожить ее, и Трех не будет.
- Без любой из нас Трех не будет, - резонно заметила Чуб, беря в руки шоколадную сестру милосердия.
- Не скажи, – не согласилась Акнир. – На все ваши подвиги вас толкала она. Она всегда вела вас вперед: уговорила вас принять силу, и отказаться от нее, перебраться сюда, отменить революцию. Стоило ей исчезнуть, вы превратились в обычных людей. Скажи, разве за шесть лет без вашей умопомрачительной Маши, вы совершили хоть один подвиг?
- Конечно, - бодро начала Даша Чуб. - Как только мне С-20 сварганят…
И осеклась.
Растерянно посмотрела на свой хрустальный бокал, на сладкую сестру милосердия, согбенную головку которой она как раз собиралась надкусить... Продавать в Киеве столь непозволительную для военного времени роскошь, как выпечка, торты и пирожные давно запретили специальным указом. С начала войны в стране царил жесточайший сухой закон.
Но, услыхав Дашин капризный заказ «Хочу шампанского! Я пью только Голицынское. Подай всем за мой счет!» - официант лишь улыбнулся кутящей «гордости Киева» понимающей улыбкой. На протяжении войны бесчисленные поклонники «национальной святыни» исправно снабжали ее спиртным и конфетами, духами и шелковыми пижама. Люди, топтавшиеся за окном кафе, улыбались Изиде, восторженно тыкали в нее пальцами – они считали ее героиней… Спасительницей отечества!
А она сидела в кафе, пила у них на глазах запрещенное шампанское, ела шоколадных солдат, и разглагольствовала, что пойдет воевать, как только получит подходящий боевой самолет. В то время, как настоящий «король» - ее друг и учитель Петр Нестеров три года лежал в земле «Аскольдовой могилы».
«Что с тобой, ветер? Ты словно перестала видеть мир вокруг».
- За революцию!
- За новые времена!
 Дашино насторожившееся ухо уловило звон хрусталя. Неподалеку от них, за мраморным столиком сидела семейная пара. Сытый господин, изысканная дама, с лисой на плече. В руках у них были бокалы.
 И Чуб резанула наивность, с которой эти два буржуа пьют за новые времена, - те самые, что всего год спустя придут, и раздавят их.
Как они представляют себе это новое будущее. За какие туманные иллюзии поднимают бокалы?
- Изида Андреевна! – Господин увидел, что Даша смотрит на них. – За революцию! Мы все ее ждем!
 За столом у двери собралась компания студентов. Поймав Дашин взгляд, один из них вскочил на ноги и послал Изиде воздушный поцелуй. Остальные поддержали его громкими возгласами.
- Изида, прекрасная, поцелуйте меня, я иду на войну.
Весь этот пахнущий удушливым духами и имбирными пряниками, раззолоченный куполами церквей – беззащитный дореволюционный мир не знал, что скоро погибнет. Но она – его первейшая звезда, героиня – знала. И остро, толчком Даша ощутила одновременно поджелудочный стыд и материнскую ответственность за весь этот мир, которому не на кого больше надеяться.
«На все ваши подвиги вас толкала она».
Но Маша отказалась спасать его, а Катя побежала за ней…
Усыпленная годами Дашина память, проснулась, от резкого толчка событий, и разом выбросила все приключения, дебаты, события - Маша Ковалева заговорила, заспорила с ней, словно это было вчера. Чуб вспомнила Машу - затюканную студентку педагогического вуза, трусливо шарахающуюся от незнакомых людей. Вспомнила Машу, упрямую, убеждающую их отменить революцию. Их немыслимо добрую Машу, для которой пятьдесят миллионов жертв никогда не были бескровною цифрой, для которой чужая боль никогда не была чужой. Даша вспомнила Машу, наивную, Машу, смешную…
И Машу, несчастную - потерявшую все!
- Знаешь, Анюта, - с пафосом огласила она, – Машка, быть может, самым лучшим человеком на свете была… Была, да вся вышла! И ее можно понять. Говорю под огромным секретом: у нее любовь большая была, и она ребенка ждала… Это нам с Катькой классно, что время стоит - мы не стареем, не седеем, можем жить вечно. Но с другой стороны у нас ни волосы, ни ногти тут не растут, у меня месячных нет, и детей у нас тут быть не может, потому что время для нас стопанулось. А Маша, когда Отмену затеяла, на второй неделе беременности была! Прошло шесть лет, а она все на второй неделе беременности… Понимаешь теперь, почему она рвется назад? Там, в настоящем, она родить его сможет. Вот на этом она и сломалась. Но мы и без нее обойдемся. Я и без нее собиралась идти воевать. Три года собиралась – хватит! Нахвасталась, назвездилась. Спасти царя могу лишь я? Я и спасу! По быстрому. И сразу на фронт. Ты говорила, что сделаешь все, чего мы не попросим? Так вот, я согласна. Я возвращаю тебе твою маму, ты мне – мою.
- Не вопрос! - всколыхнулась Акнир.
- Только не так, чтоб опять последний раз ее увидеть, а так чтоб совсем, - строго предупредила Чуб. - Пусть тут живет. Пусть, наконец, мною гордится. Ты ведьма, придумай, как сделать, чтобы она от переезда с ума не сошла. Это первое. Второе – Пуфик, кошка моя, должна говорить. Третье  – Машу не трогай.
- Не буду. Дай сигарету, – быстро попросила Акнир. – Можно мне твой мундштук? Стильная штука.
Девчонка вкрутила папиросу в янтарь, приняла изящную позу богемной курильщицы и сразу перестала походить на учительницу, став типичной курсисткой – девицей с прогрессивными взглядами.
- Я ж главное тебе не сказала! - с удовольствием выпустила Курсистка дым изо рта. - Мама зря меня не послушала! Зря не верила мне. Зря предостерегала, не убьешь ее сразу, второй возможности не будет – она победит. Семнадцать лет – слишком много. Ее сила успеет прорасти.
- Какие семнадцать?
- Ты не прощелкала? – загорелась девчонка. - Отрок действительно появился в Пустыни очень давно - семнадцать лет назад. Оставив вас, Маша ушла в еще более давнее Прошлое.
- Но ты ж победила ее сейчас.
- Да. Но смогу ли я победить ее через час? – спросила Акнир. - Я не знаю. Но, это не важно. Мама ошиблась! Маша умрет в феврале. И мне нет нужды ее убивать. Я больше скажу – даже я не смогу отвратить ее смерть. Сделать это способны лишь вы.
- Что с ней случится?
- Так ты, говоришь мне «да»? – спросила Акнир. - Слово Киевицы? – недоверчиво присовокупила она.
 И нечто в душе Даши вмиг подсказало: слово Киевицы нельзя взять назад.
 
И нечто в душе Даше вмиг подсказало: слово Киевицы нельзя взять назад.
- Слово Киевицы, если ты сделаешь все, о чем я попросила, – подстраховалась Чуб.
- Слово Наследницы, я это сделаю! - Акнир импульсивно схватила Дашину ладонь обеими руками и затрясла ее. – Я сразу поняла, в тебе живет Великая мать. Мы с тобой вместе…
- Стой! - Даша вырвала руку. – Как я могла забыть? – воспользовавшись вновь обретенною дланью, Чуб радостно хлопнула в ладоши. - Катя будет с нами! Сегодня ко мне приходил один гимназист, и сказал земплепотрясную вещь. Он видел Вертум! Вертум!
- Он так и сказал: «Я видел Вертум»? - усомнилась ведьма.
- Да он сам не понял, что видел. Он на Малоподвальной живет, в доме напротив твоего. Так вот три месяца назад он увидел, как туда вхожу я, Катя и вдовствующая императрица. Царица послушает нас без всякого Отрока!
- Три месяца назад? – землепотрясная новость однозначно произвела на Акнир положенное впечатление.
- Он сказал, это было 18-го декабря.
- Значит, через пять дней, – подвела черту ведьма. - Сейчас же декабрь, 13-е. Все один к одному!


Кофейня 'Семадени'

   
     *****
 Как только экстравагантная пара скрылась за дверью крещатицкой кофейни Семадени, Маша подошла к окну.
 Они сидели за круглым мраморным столиком. Оживленные, жестикулирующие… Она не слышала слов. Ей не нужны были слова. Финал был известен.
 Сейчас один человек попросит сказать «да», а другой даст короткий, непоправимо неверный ответ, который не сможет взять назад.
- Скажите «да»! – порывисто попросил белокурый мужчина.
Сидящая напротив него, 22-летняя Маша испуганно приоткрыла рот – не подозревая о том, что все счастье, отмерянное на ее жизнь, станет невозвратимым прошлым тот миг, когда она выдохнет «нет»…
Существо в мужской шапке и овчинном тулупе понуро пошло прочь. Снег стонал под ее сапогами. Снег шел за ней, посыпая белым холодом ее воротник. Она шла мимо строящегося здания биржи, с Меркурием на фронтоне; мимо ювелирной фабрики Маршака, изготовившей  обручальные кольца для Михаила Булгакова и его первой жены Таси Лаппа; мимо дворянского собрания – мимо, мимо, не поднимая глаз.
Покоривший ту, прежнюю 22-летнюю Машу, Крещатик 1884 года, освещенный газовыми фонарями на чугунных столбах, скрипящий смешными омнибусами и почти лишенный деревьев нескладный юноша едва-едва вытянувшийся в рост на четыре этажа – был для нее ныне лишь укрытыми снегом гранитными кубиками мостовой.
 Полный свершений, Киев 1884 года, поднявший свой первый воздушный шар над Царским садом, озаривший электрическим светом свой первый и пока единственный дом отель «Бель-Вю» на Крещатике, выпросивший у Санкт-Петербурга разрешенье построить первую телефонную сеть и с гордостью отпраздновавший пятидесятилетие университета св. Владимира – сузился в сознании нынешней Маши до одного рокового события в швейцарской кофейне.
Весь 1884 год, перевернувший мировоззрение графа Толстого, закончившего свои страстные размышленья о Боге и не сопротивлении злу отлученьем от церкви; породивший фатальную страсть художника Врубеля, узревшего в лице любимой Богоматерь и Демона, и закончившего в сумасшедшем доме; год, навеки – с первого взгляда - соединивший сердца двенадцатилетней немецкой принцессы Аликс Гессен-Дармштадтской и шестнадцатилетнего русского цесаревича Николая Романова, будущих царя и царицы, чья чересчур настоящая, чересчур несовместимая с царским троном любовь, закончилась смертью миллионов людей - был для нее только годом, когда она ответила «нет».
- В тот день вы избрали свой путь.
 Лже-отрок не подняла головы – она знала, кто возник по ее Левую руку, и не слишком удивилась его появлению.
- Рад нашей встрече. Не буду уж просить прощенья за то, что вам пришлось ждать ее семнадцать лет. Вы сами укрылись от нас в монастыре, а мне туда ход заказан, - сказал Машин Демон.
 Маша знала, что глаза его, как и прежде черны беспросветною тьмой оникса, а губы, произносящие эти слова - презрительны.
- Сколько мы не виделись? - вопрос, кажущийся на первый взгляд абсурдным, отнюдь не показался таким ее собеседнику.
- Вы не видели меня семнадцать лет, я расстался с вами два дня тому, - разъяснил он охотно. -  Мне не пришлось ждать так долго. Я знал, в какой точке истории, смогу отыскать вас в любую минуту. Знал, рано ли, поздно вы придете сюда – взглянуть на свое потерянное счастье. Могу ли я спросить, теперь, когда вам известны законы, и никто, кроме вас, не мешает вам вернуться назад, как велико искушение?
- Он не узнает меня, - сказала Маша.
- Вы правы, – не стал спорить Демон. - Он вас не узнает. Должен заметить, не смотря на остановку во времени, вы весьма подурнели. И наряд этот вам не к лицу.
- Какое тебе дело до моего лица? – в ответе лже-отрока не было тени женской обиды – собственно, Машу интересовало лишь то, что было ею озвучено: с каких это пор Демона интересует ее внешность.
 Ответ был исчерпывающим.
- Монастырь, - сказал он. – Монастырь высосал вас. Сколько слепых вы пропускали сквозь себя в один день - сотню, две, три? И вряд ли кто-то из них шел в Пустынь, поделится с Отроком радостью. Сколько чужой боли вы вобрали вовнутрь? Сколько неизлечимых болезней излечивали ежечасно? И сколько, позвольте узнать, раз за все эти годы вы думали о себе?
- Я не думала о себе.
- Вы не желаете думать, – спокойно констатировал Демон. - Вы отдали все. Вас нет. И вам так легче… Вы вполне преуспели на своем поприще жертвы. Издавна меня коробила жажда вашего Бога превратить своих слуг в живых мертвецов. В святые мощи.
- Естественно, ты неспособен понять божьих стремлений, - равнодушно заметила Маша. – Все твое естество противоречит Богу. 
- Вы ошибаетесь, уважаемая Мария Владимировна! – возразил он с явным довольством. - При чем ошибаетесь дважды. Устремления вашего Бога мне вполне понятны, и они не новы. Все - Небо, Земля, наш Великий Отец желают от нас одного, ибо истинная гордыня в смирении... Ваша же вторая ошибка заключается в том, что вы почитаете себя служительницей божьей. Но это не так. Но то ваши отношения с ним. Я желал видеть вас по иной причине.
- Сделать признанье, - сказала она. - Ты знал, что Акнир воспользовалась мной.
- Равно, как и мной. - Даже не поднимая головы, Маша знала, что Демон улыбается. -  Точнее, она так полагала. Но вы сами принесли мне подброшенную ей тетрадь с формулой Бога. А я умею считать.
- Ты высчитал будущее?
 С саркастичной усмешкой, ее спутник слегка приподнял шелковый черный цилиндр, приветствуя ее первый заинтересованный взгляд. Он выглядел истинным фатом: белый шарф, бобровая шуба. Рука, помеченная массивным перстнем с голубоватым камнем, сжимала лакированную трость.
 Оставив позади Царскую площадь, они стояли у ворот в увеселительный сад Шато-де-Флер.
- Я знаю будущее, - расставил Демон точки над «i». – А вы видите его. Но будущее не письмена на скрижалях. Его можно менять. Я понял, затея со спасеньем Столыпина - первая часть плана. Девчонка хочет вернуть свою мать. Хочет так сильно, что готова забыть про природную месть, простить вам убийство Кылыны. Но, признаться, меня мало волнуют чьи-то детские чувства. Меня волнует мой Отец – Киев. Позвольте предложить вам сменить обстановку. – Демон склонился над ней - в его непроглядных глазах было невозможно что-то прочесть. - Давайте прогуляемся по 1889 году, – интимно прошептал он. - Быть может, там нам будет повеселее?
 Франт звонко щелкнул пальцами, и сонно-зимний «Шато» озарился огнями, украсился нарядными экипажами, тройками, выездами. С Крещатика, Подола, Печерска к воротам сада стекались потоки людей: господа в котелках и цилиндрах, дамы в платьях с турнюрами, в коротких, жакетах и шляпках капот.
 Черная трость Демона с серебряным набалдашником в форме человечьей руки уткнулась в афишу.

 Не виданное в Киеве зрелище!
 В саду Шато-де-Флер открыт в первый раз

 ИСТОРИЧЕСКИЙ ЛЕДЯНОЙ ДОМ,

 поставленный по достоверным рисункам первого ледяного дома императрицы Анны Иоанновны, который был в Санкт-Петербурге в январе месяце, в 1740 году.

- Идемте, - Демон подтолкнул свою спутницу. - Вы ж, в прошлом, историк. Вам занятно взглянуть…
 Нарядная толпа обняла их, как разноцветная шаль – опутала теплом и колышущимся, нетерпеливым предчувствием праздника.
Длинные аллеи «Шато» слепили огнями. Снег вдруг повалил с новой силой, словно желая внести свой окончательный штрих в сверкающий в глубинах сада фантомный пейзаж.
 Копия ледяного дворца, увековеченного в романе Лажечникова, и воспроизведенного на радость киевлянам на склонах Днепра, освещалась новейшими световыми эффектами. Ворота и сказочные башни охраняли дельфины и батарея ледяных пушек. Украшавшие дворцовый фасад, резные вазы и фантастические ледяные статуи, купались в алмазных фонтанах света.
 Не дав ей опомнится, Демон потащил свою спутницу в ледяные ворота и повел ее по мертвенным палатам дворца - сквозь ледяную гостиную с ледяными креслами и ледяным столом, на котором тикали ледяные часы и лежали забытые кем-то ледяные игральный карты; сквозь заставленный книжными шкафами ледяной кабинет, с ледяным камином, в чьем чреве пылали живым огнем ледяные дрова.
- Прекрасно, не так ли?
 Где-то играл оркестр, смеялись люди, стреляли пробки шампанского. В небе разрывались ракеты фейерверков. Но невесть почему они оказались одни посреди холодных как смерть ирреальных покоев, в белоснежной спальне, освещенной мерцающим пламенем ледяной свечи.
В центре возвышалась громоздкая ледяная кровать, убранная ледяными подушками и одеялом. Между ледяным рукомойником и ледяным туалетом стояли крохотные ледяные туфельки снежной принцессы.
- Так прекрасно… - повторил Машин Демон. - И так похоже на вас! Мне очень известно, зачем вы отправились на площадь к кофейне. Вы хотели понять, способны ли вы чувствовать боль, утрату, уныние… Способны ли вы чувствовать что-то? Когда-то вы любили его. И что же?
 Она не ответила.
Он знал ответ.
- Зима. Вечный холод. Лед. Белая смерть. Вот ваш истинный дом. Ваша снежная крепость! Вы страшитесь своих чувств - сегодня они уже предали вас… Однако в природе ничто не умирает, лишь перетекает одно в другое. И ваш лед тоже однажды станет водой. Быть может, вашу душу растопят цирковые развлечения! - засмеялся он вдруг. - Что вы скажите на счет 1993 года?
 Она не успела уловить движенье пальцев. Но ледяная греза исчезла. Стремясь удержаться на ногах, лже-отрок невольно прильнула к своему спутнику - под ними покачивалось дно парохода.
«Киев» - прочла она названье на спасательном круге.
 Пароход, принявший на борт нескольких зрителей, плыл по заполненной водой цирковой арене, изображавшей гавань, с мостами, декоративными лодками, лебедями и нимфами. С визгом, улюлюканьем, криком публика аплодировала восьмерым «мореплавателям». Справа гремел миниатюрный «Ниагарский водопад», низвергающий свои громокипящие потоки в рукотворное озеро.
- Только в «Шато» грандиозное шоу «Цирк под водой»! Цирк!- Лик Демона, с резкими, татаро-монгольские чертами пьянил странный азарт. Его непроницаемо-черные глаза пристально всматривались в Машу. – Но, кажется мне, подобные увеселения вам не по нраву. Не желаете ли послушать капеллу мадам Синегурской. В 1895 ее резвые девушки буквально потрясли киевлян…
 Внутренне сжавшись в комок, лже-отрок опустила глаза.
В уши врезались звуки бравурного марша. Под ними снова была земная твердь – иллюминированная электрическими огнями аллея Шато. Их обтекала гурьба праздных гуляк, с недоуменьем поглядывающих, на богатого одетого щеголя, крепко держащего за руку простого вида юношу в овчинном тулупе.
«Шлет вам привет, красоток наш букет…» - запел женский хор. Девицы танцевали кан-кан.
Но лже-отрок не слышала их, а ее Демона мало интересовали измененья вокруг – указательным пальцем он поднял ее подбородок, жадно вбирая перемены: страдание, ужесточившее углышки губ, пустоту, выбелившую взгляд.
- 1895-й. Так я и думал, - удовлетворенно сказал он. – Как только прочел житие святого Отрока, не покидавшего Пустынь… В отличие от ваших подруг вы давным-давно поняли, что остались Киевицей. Столыпин умер, а значит, революция будет, а, значит, вы родитесь на свет. Но дело не в этом, не так ли? ВЫ СЛЫШИТЕ ГОРОД!
 Отчаянным жестом Маша заткнула уши.
- Ах, как же вам больно… - проговорил он врастяжку.
 Из-за всех сил лже-отрок сжала ладонями голову.
- Бессмысленно, Мария Владимировна! Вы прятались в монастыре не от ваших подруг, не от меня. Вы прятались от Него. Но вы уже здесь. И вы уже приняли решение.
- Это ничего не изменит. Мое решение ничего не изменит! - пролепетала она.
Демон вновь щелкнул пальцами. Их вновь окружал 1884 год.  Они стояли посреди пустынного сонного сада, неподалеку от ракушки-эстрады. И Машины руки опали.
– Вы видите будущее, – мрачно сказал ее Демон. - А я знаю его. И это ваше решение действительно ничего не изменит. Ни того, чего вы так боитесь изменить. Ни вас саму. Хотите вы того или нет, в 1895, когда Киевица Персефона бросила Город - Город выбрал вас. И он ждет, что вы спасете его.
- Я не стану спасать его.
- Вы даже не представляете себе, Мария Владимировна, как я вас понимаю, - проговорил он с насмешкой. -  Вы сбежали. Вы дали себе зарок. Открою вам странный секрет. Два дня тому я тоже попрощался с вами навечно. И вот, стою перед вами… И так же как вы противлюсь своей судьбе, убеждая себя, что наша встреча ничего не изменит. Хотел бы я знать, кто из нас победит? Возможно, вы скажите мне? Ведь вы стали пророчицей.
- Я не вижу своей судьбы, - сказала она. – Благодарю за подсказку. Ты снова дал мне шанс тебя обыграть.
- Романс на стихи господина Полонского «Холодная любовь»!
Лже-отрок обернулась.
На пустую эстраду забралась миловидная барышня. Пушистый меховой капор, обрамлял юное, румяное личико. Стоявший внизу, юноша в обношенной студенческой шинели поспешно зааплодировал самозваной бенефициантке.
Девица фальшиво запела.

Любовь моя чужда мечты веселой,
Не грезит, но зато не спит,
От нужд и зол тебя спасая, как тяжелый,
Ударами избитый щит.
Не изменю тебе, как старая кольчуга
На старой рыцарской груди;
В дни беспрерывных битв она вернее друга,
Но от нее тепла не жди…

-  Что ж, вы больше не слепы, - сказал Машин Демон. – И вы увидели главное - наши судьбы связаны. До следующей встречи, Мария Владимировна. Я знаю еще один миг, куда вы не в силах не прийти… Я буду ждать вас там. И мы продолжим наш разговор.
 На глазах редких прохожих «Шато» лощеный господин церемонно поклонился бесполому существу в овчинном тулупе. И с легким презрением отвесил еще один поклон, тому, кто стоял за Машиным левым плечом.

<< глава седьмая * глава девятая >>

 
 
 

 

НОВАЯ КНИГА ЛУЗИНОЙ И ЖАДАНА 'ПАЛАТА №7' ОБРЕЧЕНА СТАТЬ СЕНСАЦИЕЙ ЛИТЕРАТУРНОГО СЕЗОНА 

Представить под одной обложкой самую успешную писательницу страны и культового украинского автора не мог никто. 


ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ

«…набором довольно распространенных, вполне земных и жизненных эпизодов рисуется картина, парадоксальным образом отсылающая читателя прямиком ко всему неземному, философскому и духовному. В книге нет ни слова о смысле жизни, но, едва дочитываешь последний абзац, не можешь избавиться от навязчивых мыслей о собственном следе в чьей-то судьбе, о том, все ли сделал для близких, о том, не прозябаешь ли ты бессмысленно и не гробишь ли свой талант» 


ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ

«Влюбившись, мы честно пытаемся заглянуть другому в душу, словно в окно. Но чаще всего видим лишь свое собственное отражение в оконном стекле. Отблеск собственного света, который слепит нам глаза, не позволяя разглядеть другого...» Лада Лузина 

«Як усе це переповісти? Наша мова легко нам зраджує, вона живе своїм життям, незалежно від нас, лише віддалено відтворюючи те, що ми насправді хотіли сказати, що ми дійсно мали на увазі.» Сергій Жадан 


КУПИТЬ
ОТЗЫВЫ


ЛАДА ЛУЗИНА ЗАНЯЛА 1 МЕСТО ИЗ 25 САМЫХ УСПЕШНЫХ ПИСАТЕЛЕЙ УКРАИНЫ! 2011-2012


 

Музей Нового года: старые новогодние игрушки, открытки, гадания 

КУПИТЬ КНИГИ С АВТОГРАФАМИ МОЖНО ЗДЕСЬ!:  


НОВЫЙ РАССКАЗ ЛАДЫ ЛУЗИНОЙ 'НОЧЬ ГОРОДА'