Киевские ведьмы. МЕЧ И КРЕСТ

   

глава первая >>
глава вторая >>
глава третья >>
глава четвертая >>
глава пятая >>
глава шестая >>
глава седьмая >>
глава восьмая >>
глава девятая >>
глава десятая >>
 

К вашим услугам карта Города Киева с путями и перепутьями главных персонажей

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ,
в которой Даша учится летать


Тирлич-трава, иначе Наричник. Ее
собирают под Иванов день на Лысой
Горе, близ Днепра, под Киевом.
             Папюс. «Черная и белая магия» 


Катерина Дображанская никогда не прощала людей, хоть на секунду взявших над ней вверх. Но Маше она удивленно простила правду, — так прощают врача, который, даже не успев причинить тебе боль, вскрывает нарыв одним точным ударом, мгновенно влюбляясь в его умные, добрые, все понимающие руки.
Стоило Маше Ковалевой охарактеризовать Катины страхи вслух, как они стали столь естественными и банальными, что почти перестали быть страхами. Она провалилась в сон, лишь только натянула на уши плед, и ее настроения не испортило даже то, что, проснувшись, Катя обнаружила у себя за шеей вибрирующую мурчанием рыжую грелку Изиду Пуфик, а прямо по курсу — неугомонную идиотку с пирсингом, успевшую за время ее сна превратить квартиру в бедлам и окончательно обезуметь.
Даша с ходу заявила, что квартира (на которую у них нет никаких документов!) принадлежит им, «не бояться» им нужно не Василия Федоровича, а древнерусского князя Владимира (умершего тысячу лет тому назад!), а нынешней ночью необходимо посетить целых две горы. (Впрочем, с «прогулкой на исходе заката», подразумевавшей под собой личную встречу с К. Д. Катя сдержанно согласилась. Стоит попробовать.)
Однако самым важным открытием «идиотки» стал некий хозяйственный шкаф, с запасами мыла и дезодорантов, метлами и щетками для мытья полов, к которым непонятно каким местом прилепился увесистый тюк со свернутым парашютом параплана. И теперь, стоя у распахнутых дверей балкона, Даша, возбужденная и нервная, сунув древко метлы между ног, подпрыгивала на полу, бестолково, но чрезвычайно упрямо. Сидевшие на безопасном расстоянии от нее Белладонна и Изида Пуфик синхронно качали головами вверх-вниз, наблюдая за ее двадцатисантиметровыми полетами. Как и следовало ожидать, поганая метла не проявляла ни малейшей склонности к волшебному воздухоплаванию!
— Ну чё, нашла? — прикрикнула Чуб на Машу, скрупулезно пролистывающую одну из прихваченных из дому книг. — Что там есть про полеты?
— На параплане? — ерничая, уточнила Катя.
— На метле!!!
Ковалева с сомнением посмотрела на подругу.
— Даш, нам же не к спеху, верно? — увещевающе пробубнила она.
Катя кивнула. Деликатная студентка нравилась ей все больше и больше. И в груди предательски булькнуло что-то теплое, человечное, похожее на желание отблагодарить, научить, помочь…
— Как это не к спеху? — захлебнулась Землепотрясная Даша Чуб. — Там русским языком написано: увидишь на небе огонь и ПОЛЕТИШЬ туда! Ты бы хоть свой агрегат опробовала! — обиделась она на ее отчужденную безучастность. — Я специально твое седло к щетке прикрутила. Будешь как Маргарита. Тебе ж приятно?
— Очень.
Даже пример обожаемой Маргариты Николаевны, пролетевшей верхом на щетке из Москвы в Киев и обратно в Москву, не растопил Машиных леденящих сомнений. Как бы далеко ни распространялась ее вера в чудеса, она была дитем XXI века, и летательные способности деревянной палки вызывали у нее крайне тщедушный энтузиазм, а поселившаяся в Дашиной душе безбашенная вера в их способность взлететь, сиганув с пятнадцатиметровой башни, казалась откровенно опасной. Для Чуб — сама Маша точно знала: никакими литературными примерами ее на этот кошмарный подвиг не соблазнить!
— А ты чего сидишь, как королева? Уже полдевятого. Скоро закат! — накинулась Чуб на Катю.
— Нет, спасибо, — брезгливо открестилась та. — Я лучше здесь посижу. Будет кому «скорую» вызвать, когда ты об асфальт шмякнешься.
— Ну должна же она как-то летать!!! — яростно закричала Чуб, отшвыривая бесталанную метелку.
— Неужели? — саркастично сломала брови Катерина. — Да, дорогуши, давно я в цирке не была!
— Дура! — крикнула Даша. — Там шкаф, полный метел! Тут балкон без перил — как специально для взлетов! Что это, по-твоему, значит?
— На трассе под Киевом метлы десятками стоят. Мужички продают — по три гривни штука. Не подскажешь, там случайно не загородный аэропорт?
— Все ведьмы летают на метле! Это каждый знает! Вы не думайте, я подумала днем…
— Неужели? Ты еще и думать умеешь? — съехидничала Дображанская.
— Я в детстве мечтала быть летчиком-космонавтом!
— Это, конечно, доказательство, — оскалилась Катерина.
— Так вот. Киев очень важный город в плане воздухоплавания! — взволнованно затрещала несостоявшаяся космонавтка Д. Чуб. — И Сикорский тут родился, который первый вертолет изобрел. И Королев, который первую ракету в космос, — наш, из Житомира, в Киеве, в Политехническом учился, где и Сикорский… Мы только первый самолет прогавили! Но зато первую «мертвую петлю» на самолете Петр Нестеров в Киеве сделал. И первый в мире многомоторный самолет «Витязь», и «Илья Муромец» — тоже Сикорский! Из него потом в войну первые русские бомбардировщики делали, эскадры «Муромцев»! А все почему? Потому что в Киеве ВСЕГДА летали!
— Если бы хозяйка этого дома летала на метле, она не держала бы в шкафу параплан, — с апломбом приземлила «космонавтку» Катя.
— Да вы! Вы! — завыла заземленная «летчица».
— А если мы — не ведьмы? — сказала Маша.
Чуб замерла с возмущенно открытым ртом, взирая на нее как на распоследнюю предательницу.
— Ты ж сама… Первая! — слезливо начала она.
Но Маша уже прилипла к книжной полке, пытаясь вызволить оттуда стиснутый золочеными собратьями том словаря.
— И в письме, и в книге нет слова «ведьма»! — встревоженно пояснила Ковалева. — Только «Ясная Киевица». Редкое определение — я его никогда раньше не встречала. А вдруг это не синоним, а… — Том наконец вырвался на волю, и Маша нырнула в него с головой. Даша напряженно ждала, поглядывая на свою метлу, — когда дело касалось книг, подруга обычно не мела языком зря.
— «Киевица, — выудила нужное слово студентка, — худая ведьма».
— В смысле худосочная? — нервно дернулась Даша, непроизвольно хватаясь за свою чересчур упитанную талию. — Что это значит? Они только худых берут?!
— Ну да! — развеселилась Катерина. — Я вспомнила! Я передачу про инквизицию смотрела. Так там говорили: одним из способов определения ведьм было взвешивание! Считалось, что ведьмы очень легкие — иначе их метла не поднимет.
Даша расстроенно захлопала глазами. Катя безудержно расхохоталась:
— Вот почему твоя палка не взлетает, — она подломиться под тобой боится!
— «Худая» — значит некачественная, непрофессиональная, — резко срезала ее Маша и, глядя Кате прямо в глаза, сказала: — Зачем вы так? Разве будет лучше, если мы все перессоримся?
— Но это же ересь, — сбавила тон Катерина.
— Но вы ведь можете просто уйти, — мягко возразила ей Ковалева. — Но вы не уходите, потому что знаете: верите вы в это или нет, вам, так же как и всем нам, нужно понять, что с нами произошло.
— Ты сама только что сказала: мы не ведьмы!
— А кто? Полуфабрикаты недоделанные?! — горько обиделась на судьбу Даша.
— Может, оно и к лучшему, — безрадостно протянула Маша. — Слушай, — вернулась к домашней книге она, — что я нашла. Только говорить не хотела… «Поездка на шабаш совершается верхом на палке, которая для этого смазывается особой мазью. В это снадобье входит, как существенная составная часть, жир маленьких детей, которых обязательно доставляет ведьма или сам демон».
— Я детей резать не буду! — испуганно запротестовала Чуб.
— А я о чем… Если верить книгам, получается, что ведьмы — не очень хорошие.
— А твоя Маргарита? — поддела ее «святым» Даша. — Она же летала на бал к Воланду. И никого для этого не убивала!
— Ей Азазелло дал уже готовый крем, — окончательно скисла Маша, — «жирный» и «желтоватый».
— Ты думаешь, Маргарита мазалась жиром младенцев? — ахнула Чуб.
— Она не знала! — страстно оправдала любимицу Ковалева.
— Чушь! — звонко резюмировала Катя. — В той передаче рассказывали: если втереть в кожу такие препараты, как белладонна или атропин, может возникнуть ощущение левитации — иллюзия полета в воздухе. Полеты на метле — это глюки. А ведьмы — просто первые наркоманки!
— М-да, — разочарованно протянула Даша Чуб. Обе версии оказались равно паршивыми: либо — убийцы, либо — наркоши!
— Жир младенцев, — негодующе фыркнула честно молчавшая досель Белладонна, — Средневековье и западничество! Славянские ведьмы пользовали отвар из дурмана и тирлич-травы! Им натирают подмышки или...
Катя резко приложила руку к сердцу и громко вдохнула воздух, не сводя глаз с белоснежной кошки.
— Ну я же тебя просила! — укоризненно вскрикнула Маша.
— Дезодоранты! Что ж ты раньше молчала? — закричала Чуб.
Белладонна демонстративно насупилась и отвернулась, явно считая, что два разнонаправленных вопроса заключают в себе вполне исчерпывающий ответ.
Даша, топая, кинулась в коридор.
Маша — к помертвевшей Кате.
— Ничего, — мрачно остановила ее та. — Пусть. Иначе я бы ни за что не поверила. Придумала бы любое объяснение, только… Кстати, — незамедлительно схватилась за соломинку она, — я недавно читала, что японцы изобрели переводчики для собак и кошек! Они лают, а специальное устройство переводит на английский: «Есть давай!», «Не хочу», «Надоело». Может, их уже к русскому адаптировали? У нас же умельцев полно…
— Верно, — тягостно согласилась с ней Маша Ковалева.
— Ну чё, летим?! — вбежала в комнату Даша с многообещающим дезодорантом в руках.
Сунув его смятенной подружке, «космонавтка» снова схватилась за метлу и, оседлав ее, подпрыгнула на ковре.
— Летим! — истерично улыбаясь, повторила Катя, уже третий раз за сегодняшний день, чувствуя, что окончательно сошла с ума. — Летим! Да пойми же ты, дурман — это дурман! Сколько наркоманов из окна навернулись! Люди — не летают!!!
— Еще как летают! Смотри!!!
Чуб бодро выскочила на бетонную площадку балкона с отвалившимися перилами. Присела, напряженно согнув ноги в коленях, бесстрашно посмотрела вниз на асфальт Ярославового Вала, сцепила зубы и… отчаянно объявила:
— А знаете что? Давайте лучше вызовем такси.

* * *
— Вы что, на шабаш собрались? — рассмеялся молодой водитель при виде трех разнокалиберных девушек, одна из которых зачем-то везла с собой труднообъяснимую дворницкую метлу.
— Ага, на шабаш, — ответила Даша с кокетством профессионального конферансье.
— А меня с собой возьмете? — любопытно свернул шею он.
— Нет, не возьмем, — проворковала Чуб. — Там только девочки.
— На дорогу смотрите, — профессионально-начальственно гаркнула Катя.
А Маша, ни в одном из подвидов общения профессиональных навыков не имевшая, благоразумно переключилась на свою профессиональную область и озабоченно задумалась:
«И все-таки, что значит “худая ведьма”?»
Если про кого-то говорят «худая мать» или «худой доктор», имеют в виду, что эти люди плохо исполняют свои обязанности. Но согласно народным поверьям в профессиональные обязанности ведьм входят исключительно вредоносные деяния и поступки. И даже обожаемая Маргарита Николаевна, обратившись в ведьму, тут же принялась бомбить квартиру критика Латунского и превратила своего ни в чем не повинного соседа в борова.
Но значит ли это, что «худая ведьма» — женщина, слишком хорошая для ведьмы, или ей просто ужасно хочется подтасовать подобный ответ? С другой стороны, ни в одном описании канонических колдуний не сказано, что те обязаны еженощно дежурить на горах, «чтобы остановить то, что может нарушить Истину». Каждую ночь! Это ж работа потяжелее, чем у папы!
«Моя власть — ваше рабство», — угрожающе лязгнула в ее голове несчастная Кылына.
«Невидима и свободна!» — закричала обожаемая Маргарита Николаевна.
В словах этих женщин таилось явственное противоречие…
— Что, даже одного мальчика не возьмете? — не унимался таксист. — Нет, а серьезно, чего это будет?
— Да выпускной празднуем. Институт окончили. — Даша лгала, как дышала.
— А какой?
— Театральный.
— Оно и видно, актрисы! — довольно гоготнул шофер. — Телефончик не оставите?
— Ну уж извините, — хихикнула Даша Чуб. — Либо деньги, либо телефончик.
Водитель тут же посерьезнел и выбрал деньги. Машина въехала на угасающую Трехсвятительскую, заполоненную длинным разросшимся забором заново отстроенного Михайловского монастыря, загородившего некогда открытый со всех сторон парк.
— Тут, — тормознула машину Даша у примкнувшего к отштукатуренному монастырскому забору старого особняка, наверняка водившего близкое знакомство еще с предыдущим — девятисотлетним Михайловским. — Подождите нас, мы недолго, — на всякий случай соврала она и гордо похвасталась: — За мной, я здесь каждую дыру знаю!
Катя неприкрыто поморщилась и сунула таксисту сто гривен:
— Дождитесь в любом случае.
Следуя за взмахом Дашиной руки, троица нырнула в какую-то невнятную калитку и, пройдя неправильный треугольник двора, образованного тремя четвертыми домами, вильнула в узкую каменную щель между стенами.
— Прошу, — пригласила их Даша, шагнув в серо-молочные сумерки парка. — Эх, и хорошо тут!
— «…на террасах лучшего места в мире — Владимирской горки!» — окончила цитатой Ковалева.
— Булгаков? — учуяла по интонации Чуб. (При всем ее уважении, умницу чересчур уж зашкаливало на обожаемом «Мастере».) Впрочем, сейчас она была солидарна с ними. — «Вот стою на горке, на Владимирской. Ширь вовсю — не вымчать и перу!»1 — гордо громыхнула она другим классиком и грянула в голос: — «Й-о-хо-хо, и бутылка рому!»
День был наполовину разбавлен подступающей ночью, и субботние киевляне еще нежились на летних скамейках и висели на низком заборе, вглядываясь в «потрясающий по красоте вид». А в овальной беседке над обрывом уже лобызалась какая-то насмерть прилипшая друг к дружке парочка влюбленных, и Даша романтично засопела, вспомнив, как когда-то, на первом курсе училища, целовалась со своей тогдашней Большой любовью на этой самой лавке, под металлическим кружевом крыши.
От беседки в серо-кружевной шляпе дорога сбегала крутым полукругом на нижнюю террасу горы, где возвышался памятник князю Владимиру с горящим электрическими лампочками трехсаженным крестом. Справа от чугунного Крестителя Руси были расчерчены пять симметричных аллей, по которым прогуливались несколько поздних любителей городской природы. Слева, на опоясывающей дуб круглой скамье, расположилась щебетливая студенческая компания, вооружившаяся десятком бутылок пива.
— Странно все-таки, — заметила Даша. — Как Лысая Гора может быть в двух шагах от Крещатика? Я думала, что ведьмы должны собираться в каком-то безлюдном месте.
— А оно и было тогда безлюдным, — объяснила Маша. — Раньше из Верхнего в Нижний Город можно было попасть только по Андреевскому спуску. Фуникулера не было. А Александровский, ну, тот, который сейчас Владимирский, спуск от Крещатика на Подол проложили только в 1850 году. Десять лет прорубали… Да что там, если и сам Крещатик всего 200 лет назад построили, а Киеву 1500!
— А я слыхала, меньше, — отозвалась Катя.
— Или больше. Это официальная версия: 1500. А на самом деле никто точно не знает, сколько ему лет. Историки по-прежнему спорят. Представляешь, — апеллировала Маша к Чуб, — какая тут раньше чаща была, огромная — до самого Днепра! Перунов гай. А потом, когда князь сверг отсюда деревянного идола, ведьмы оставили это место…
— Они ушли, а мы поселились! — весело хмыкнула Даша. — Я ведь выросла тут, на Десятинной. Меня бабка все детство на Владимирской горке выгуливала. Может, я на этой самой Чертовой горе в пасочки играла!
— А мой заместитель говорит, что окна нашего офиса тоже выходят на Лысую Гору, — ухмыльнулась Дображанская.
— На Замковую-Хоревицу-Флоровскую-Киселевку, — серьезно кивнула Маша Ковалева. — Многие считают ее пятой. Ее как-то еще зовут, кажется, Киевлянкой…
— Стойте! — шало вскрикнула Чуб.
Катя и Маша остановились.
— Да не в том смысле, — взбудораженно замахала руками она. — Я выросла рядом с Лысой Горой, ты — работаешь! А ты? — Она требовательно посмотрела на Машу.
— Я — нет, — смутилась та. — Не сходится. Даже близко ни одной нету.
— Жалко. Хоть какое-то объяснение вырисовывалось. Ладно, веди, Сусанин! — ободрительно похлопала Чуб Машу по плечу. — Показывай, где твое небольшое возвышение?
Они спустились по выложенной кирпичом перепончатой дорожке и зашагали в сторону фуникулера. Вечер стал синим. Их штатный «Сусанин» недоуменно оглядывалась по сторонам, некстати вспомнив, что XIX веке для создания новых площадок и террас Владимирскую гору досыпали землей из усадьбы Меринга, и теперь определить возраст того или иного «возвышения» верно, практически невозможно…
— Может, эта? — показала она на полукруглый выступ на нижней террасе. — Или тот? Или там, где Кокоревская беседка?
— Да, свидания логично в беседке назначать. — Даша невольно вспомнила влюбленную пару. — О’кей, тут подождем.
Троица уселась на скамью.
Время медленно поползло в никуда. Через пятнадцать минут почти совсем стемнело, и в парке над ними зажглись двуглавые фонари. Днепр, которому вроде бы положено было пролегать внизу, завис перед ними прямо в небе, как диковинные фотообои. Ниже бежали огнями, сходясь в одной точке, Набережное шоссе и Владимирский спуск, справа сияла лужей огоньков Почтовая площадь и карабкался вверх по горе четырехступенчатый вагончик фуникулера.
«Значит, еще нет одиннадцати часов», — подумала Даша, и ее цветущее лицо потухло и напряглось. Закат, на исходе которого должен был появиться загадочный корреспондент, уже изошел, да весь вышел. Судя по обступившей их тишине, неугомонные студенты давно отправились пополнять запасы веселящего пойла, гуляя по Кресту.
— А Крещатик что, тоже назвали в честь креста? В смысле крещения? — ворчливо буркнула она в сторону Маши.
— По одной из версий, — покорно согласилась та. — Там, — качнула она подбородком в сторону горы, по правому боку Владимирского спуска, — под нижним памятником Владимиру, протекает Крещатицкий ручей, где князь крестил своих сыновей. Святое место!
— Че-то у нас святые и чертовы места, как шахматная доска, — пробурчала Чуб. — Фу, темень какая!
Кроме них троих, на бесфонарной нижней террасе горы не наблюдалось ни единого человека. Но Даше не было страшно — только паскудно и пусто от мысли, что их «концептуальное свидание» сорвалось. К. Д. не пришел, а скорее всего, это они облажались и пришли не туда. Их штатная умница явно перемудрила со своими выводами. Кого им бояться здесь? Памятника, знакомого с детских лет и знающего тебя, как облупленную, — и пятилетнюю с дурацкой пластмассовой уткой в руках, и совершеннолетнюю, занимающуюся запретным подростковым петтингом под его пьедесталом? И чем он может им помочь? Смешно!
— А помните, у Булгакова? — задумчиво проскандировала Маша вслух, пытаясь припомнить, где совсем недавно она слышала эту романтическую цитату. — «Над Днепром с грешной и окровавленной и снежной земли поднимался в черную, мрачную высь полночный крест Владимира…»
— Да достала ты уже всех со своим Булгаковым! — взбеленилась Даша. — Знаешь, умной тоже надо быть в меру! А то гор у тебя, видите ли, целых пять, ведьмы — не ведьмы, Володя — Вася!
— А ты не ори на нее! — строго прикрикнула Катя. — Сама, небось, Владимира Святославовича от Владимира Мономаха с лупой не отличишь!
Чуб растерянно моргнула и смолкла, спешно и безуспешно стараясь вспомнить десять отличий между двумя историческими тезками и возразить чересчур умной «тетке». Но не смогла: она всегда считала, что князь Владимир был на Руси только один! И Лысая Гора в Киеве — одна! А оказалось, их тут как грязи!
— А если Василий — это все-таки Василий? — вежливо напомнила личную версию Катерина.
— Нет, — радостно обломала ее Чуб. — Письмо было адресовано нам троим! А нам с ней чего твоего мужика бояться?
— Ладно, закрыли тему. Другой вопрос: не логично ли предположить, что первая гора — это и есть Старокиевская, на которой был построен первый город? И кстати, если на то пошло, князь Владимир, он же Василий, он же Святославович, — Катя кинула на Чуб нравоучительный взгляд, — жил и был похоронен именно там!
— А ты откуда знаешь? — окрысилась Даша.
— Но я ж не совсем тупая, — добила ее Дображанская. — Когда мне было столько, сколько тебе, я еще на экскурсии ходила.
— Но Старокиевская гора никогда не считалась Лысой! — заспорила с ней Маша Ковалева.
— А ты что думала, ведьмы свои горы официально патентовали и сообщали координаты в горсправку? — Даша почувствовала, что резко разочаровалась во всезнающей умнице. — То, что написано в твоих книжках, такие же слухи, как и все остальное! Вы даже не знаете, сколько Киеву лет! А где ведьмы собираются на самом деле, во-още знают только они одни! Может, как раз там, где никто и не подумает. И я, между прочим, это первая говорила! — сорвалась она, компенсируя поруганное Катей достоинство. — Это гора, «породившая Город»! Потому он и время не указал: знал, что мы, как и прошлой ночью, притащимся ровно... Кажется, тогда было часов одиннадцать! А сейчас еще нет… Скажите спасибо, что я машину не отпустила!

* * *
— Слышь, Сергеич, ты точно того! — Николай Петрович недоуменно и тревожно огляделся. — На ночь глядя, самому в коллектор лезть. Что ты там нового увидеть хочешь?
Они стояли на верхней площадке каменной лестницы, карабкающейся на Кирилловскую гору от улицы Телиги. И с каждой секундой недоумение на лице Петровича становилось все более и более живописным.
— Я ж не один — с тобой, — ответил Сергеич.
— Да я сюда с тобой поперся, только чтоб тебя, дурака, остановить! — осерчал Петрович.
— Смотри, что это там? — перебил его Машин отец, глядя ему через плечо.
Тот недовольно обернулся, но увидел лишь насупившуюся белую церковь, в которой, если верить другу и горячим выпускам новостей, безбожная пацанва принесла в жертву двадцатидвухлетнюю девушку…
— Кажись, побег кто-то, — напряг слух Петрович, неприязненно ежась в сторону неприятной церкви. — Там, со стороны психушки… Может, собака.
— Нет, — помрачнел Владимир Сергеич, — какой-то мужик. В красной куртке. Молодежь такую носит…
— Да нету там никого!
— Пойдем посмотрим.
— Да мало ли кто это мог быть! — пришел в негодование друг.
— Коль, я ж тебе уже объяснял, не так тут что-то.
— Ежу понятно — не так! — взорвался Николай. — Как труп «так» может быть?! И девку жалко, конечно. Только тебе что, больше всех надо, да? Сам мне рассказывал, сколько сюда вчера ментов понаехало. Без тебя, небось, разберутся.
— Ты что, не понял? Она с Машкой моей училась! — вскипел Владимир Сергеич, выпячивая решительный подбородок. — Маша моя в этого подонка влюблена. А его сегодня выпустили! Я думал, следователь нормальный, а он… — Машин отец неприязненно махнул рукой. — Такой же, как они все! Я ему дело говорил: Кирилловские открыты! А они в эти пещеры даже сунуться забоялись.
— Так вот ты куда намылился? — обалдел Петрович. — Нет, Сергеич, тебе не в пещеры, тебе прямая дорога в Павловку! Вот, прямо и направо, — указал он, резко рубанув воздух ребром ладони. — Ты чё, совсем уже спятил? Не хуже меня знаешь: там все на соплях держится! И менты наши — не самоубийцы. Девку в церкви прирезали. Так какого хрена под землей искать?!
— Есть там что-то, — упрямо набычился Владимир Сергеич. — Я чувствую, есть.
— Все! Пошли домой, — восстал его друг. — Последний раз говорю! Погеройствовал, и будя!
— Значитца, так: ты со мной или нет? — Владимир Сергеич непреклонно сжал посеревшие губы.
— Я — домой! У меня уже терпец урвался! Ну что ты за человек такой? — возмущенно посетовал приятель. — Вечно на рожон прешься! Мы с тобой уже раз браконьеров ловили у тебя на даче! Помнишь, чем оно все кончилось?
— Ты, как баба, ей-богу, — презрительно скривился Владимир. — Все, пошел я. Некогда мне... Только время из-за тебя зря потратил. Если б с тобой полдня не препирался, я б сюда еще в пять пришел.
— Ну, так и придем сюда завтра засветло! — пошел на попятную напарник. — Что за нетерплячка среди ночи, в самом деле?
— Под землей всегда ночь, — угрюмо буркнул Владимир Сергеич. — Один черт — сейчас или днем. Ночью даже лучше. Как раз ночью они сюда и приходят… Все, вали домой, к жене под бочок!
Николай Петрович остался на площадке, растерянно глядя в спину уходящего друга. Сплюнув, он присел на парапет.
«Не могу ж я его самого кинуть, — натужно подумал он. — Может, и хорошо, что кто-то наверху остался. Если через час не вернется, спущусь, погляжу, чего там, — укачал он свою смущенную совесть, вступившую в непримиримый конфликт со здравым смыслом отца семейства. — Ну Сергеич, ну ненормальный…»
Он неприязненно подобрал губы и неуютно огляделся вокруг. Стоило Ковалеву раствориться среди деревьев Кирилловского косогора, как ощущение безопасной цивилизации исчезло и стало темно и тревожно, как в лесу. И мысль о том, что освещенный и понятный центр где-то рядом, уже не спасала. А всего-то несколько шагов… Странный все-таки Город Киев! Странное место. Темень и абсолютная, давящая на уши тишина.
Нет, Николай Петрович не боялся темноты. Просто тьма настораживала его. Но еще больше Петровича нервировала неопределенность его положения и еще что-то — еще более неопределенное, смутное и неназванное.
Проклятая церковь словно таращилась ему в спину тяжелым и гнетущим взглядом изнасилованной, а сумасшедший дом за ее забором беззвучно лыбился и неслышно подкрадывался ближе и ближе, тянулся к нему полоумными, призрачными, смеющимися руками…
Только сейчас он заметил, что все фонари на лестнице разбиты. Точно специально...
В доме через улицу погас свет. Сначала одно окно, затем второе.
А потом свет исчез совсем.
Для Петровича он исчез навсегда. А еще через пятнадцать минут он исчез и для Владимира Сергеича. Потому что земля, в брюхе которой он брел по извилистым катакомбам Кирилловских пещер, вдруг вздрогнула от страшного и безмолвного взрыва всем своим большим, темным и рассыпчатым телом и набросилась на него, накрывая его собой.

* * *
Поздним пятым июля к Старокиевской горе причалил пижонский розовый лимузин 30-х годов, из брюха которого появился известный украинский телеведущий с бутылкой «Советского» шампанского в руках. Вслед за ним из машины вылезли никому не известный длинный парень и длиннокосая девушка с гладко зачесанными темно-русыми волосами.
— Э, смотри, ведьмы! — засмеялся длинный, показывая на трех особей женского пола, понуро сидевших на еще сохранивших тепло жаркого летнего дня ступеньках исторического музея. Возле их ног валялась растрепанная дворницкая метла.
— Наверное, какие-то городские сумасшедшие, — уточнил ведущий опасливо и нервно.
— А если и правда ведьмы? — загорелась девушка, и в ее голосе прозвучала столь неподдельная вера в возможность невозможного, что телеведущий, намеревавшийся отметить в этом романтическом углу Киева свой сегодняшний успех, решил вдруг не рисковать.
— Давайте лучше там разопьем, — качнул он рукой в другой конец пейзажной аллеи. — Или лучше поехали к Родине-Матери!
— Как скажешь, — безразлично согласился с ним длинный.
Русая девушка бросила на загадочных обладательниц помела последний неудовлетворенно-любопытный взгляд, и лимузин отъехал...
— А вдруг ты права? — угрюмо спросила Даша Дображанскую.
Она неприязненно посмотрела на Катю, как будто даже ее правота была лишь очередным свидетельством неискоренимой зловредности Катиного характера, и раздраженно продолжала:
— Стоит только предположить, что у того, кто нас развел, куча лишних бабок, и окажется: никаких чудес нет! Переводчики для животных действительно существуют — это не сказка. А метла так и не взлетела! — Чуб безжалостно отшвырнула безнадежную метелку ногой. — А К. Д. этот, может, только что в той тачке розовой приезжал, на нас, дур, покуражиться! Что скажешь, а?
Но Катя не сказала ничего — лишь нетерпеливо дернула тугой ворот-стойку и медленно вдохнула свежий ночной воздух.
Оставленный за плечами день был похож на финал сказки Ершова, герои которой прыгали по очереди в три котла. И выныривая из очередного переплета, Катя не знала, возродится ли она вновь или заживо сварится вкрутую.
Выходило, что выжила! И сделав безумный, умопомрачительный круг, тупо вернулась на то же самое место — в прямом и переносном смысле слова.
— А ты чего молчишь? — напала Чуб на Машу, уже пятнадцать минут добросовестно не сводившую глаз с неба.
— Вроде бы нигде ничего не загорелось, — пискнула та, смятая этим воинственным разоблачением. Она самоотверженно подперла затекшую шею ладонью и снова с надеждой задрала ее вверх.
— Конец света! — взвыла Даша Чуб. — Она все еще верит! Окстись, Масяня! Не было ни одного настоящего чуда! Все можно объяснить! Мы живем в век высоких технологий! Псы говорят человеческим языком! Прозрачное привидение — кинопроекция! И если сейчас на небе появится красный огонь, это будет всего лишь…
— О БОЖЕ!!! — распахнула рот Маша Ковалева.
И на ее запрокинутом лице выписался такой бесконечный восторг, что обе ее спутницы невольно посмотрели вверх и увидели то, что невозможно было объяснить никакими высокими технологиями.
Небо над ними затрепетало, ожило, сошло с ума, звезды сорвались со своих орбит и, закружившись в стремительном снегопаде, сложились сами собой в ровные и изогнутые линии невиданного и в то же время странно знакомого узора.
— Вы видите?! — истошно заорала Чуб, внезапно осознав:
Она знает его!
Знает наизусть!
Испокон веков он лежал во внутреннем кармане ее красной кожаной куртки...
На бесконечном бархатно-синем небе горела сложенная из тысячи звезд карта Киева!
А в сердцевине и в верхнем левом углу сверкающей карты взорвались три ослепительно красных огня. И ухватившись взглядом за один из них, Даша почувствовала, что небо головокружительно падает на нее или, может, это она неудержимо несется с неба на землю, потому что звездные линии вдруг мгновенно слились в улицы и дома, и, инстинктивно выставив вперед руки, Даша летела прямо на темную, ощерившуюся множеством острых крестов церковь.
— Нет! — бессмысленно закричала она, понимая, что сейчас разобьется насмерть о полукруглый зеленый купол.
— Че-е-е-е-ерт! — удушливо прошипела рядом Катя, судорожно сжимая свой воротник.
И в ту же секунду безумная фантасмагория рассыпалась и исчезла. А за их спинами заблеял угодливый козлиный тенорок:
— Звали, панночка? Чего прикажете?
И обернувшись, Катя увидела кого-то черного, волосатого, с приплюснутым носом, и полетела на землю, обрывая конвульсивной рукой пуговицы с пиджака.
— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! — завизжала Даша. И чтобы передать всю безразмерность ее крика, следовало бы пропечатать это долгое «а» до конца страницы.
Маша открыла рот в безмолвном окостенелом вопросе.
— Ты кто? — поворошила она губами, с которых не слетело ни единого звука.
Но черномазый, видимо, умел читать по губам.
— Черт, — услужливо представился он. — Что прикажете, панночка?

* * *
Поцеловавшись затылком с бетонными плитами, Катя с трудом выбралась из бессмысленной темноты и попыталась сесть. Ей казалось: с тех пор как она повалилась на землю, так неудачно отшатнувшись от черномазого нечто, прошло не больше минуты. Но ее уже окружал день, ясный и солнечный, и тело было легким и спокойным — без следов испуга, нервных потрясений и бетонной боли. Вот только вокруг что-то явно было не так. И даже не что-то, а абсолютно все!
Исчез серый музей с шестью колоннами сталинского ампира, и растворились соседние дома. А по левую руку от нее появилась откуда-то каменная крестово-купальная церковь с шестью полукруглыми византийскими куполами. По правую — высокий терем-дворец и еще множество других построек…
Кто-то рывком поднял ее с земли, и голос, густой и грубый, прогудел в самое ухо. Катя разобрала лишь одно слово «Маринка», но не поняла и его: «Это что, ей?»
Она попробовала испугаться.
Однако это у нее не получилось. Вместо страха она испытывала совсем иное, невыносимо тягостное чувство: будто ее сердце пытается прорваться сквозь грудь и сбежать прочь. Мужчина поволочил ее за собой, продолжая взволнованно вещать непонятное. Его рука, сжимавшая ее руку, была огромной, мозолистой и заскорузлой — мужицкой. Все остальное шло на шаг вперед, и она видела только его широкую спину в тяжелой, темной кольчуге.
Они спустились с горы вниз — туда, где больше не было Андреевского спуска. И церкви не было тоже. Но сама гора была, и на ее вершине стоял воткнутый в землю высокий и кривой железный крест.
Мужчина обернулся, и она, наконец, увидела его лицо — с длинной неухоженной бородой, превосходным решительным носом и просящими васильковыми глазами. Он был высокий — на две головы выше высокой Кати, с пугающими, в сажень, плечами. Но она не боялась его — она боялась за него, и в то же время чувствовала, что зла на него так, что готова убить!
Голубоглазый заговорил снова. И внезапно, словно кто-то вытащил вату из ее ушей, она услышала и поняла его:
— Ты ведьма, ты одна знаешь. Не дай совершить грех! Скажи, оно ли это? — молил васильковоглазый.
И хотя она не знала, о чем он, она точно знала ответ: «Да, оно!»
И еще знала, что не должна говорить об этом васильковоглазому.
А если не скажет, он погибнет.
— Скажи, любимая, — попросил он так нежно и горько, что у нее зарыдало сердце.
— Отступись, — безнадежно попросила она. — Не губи себя. Отрекись от нее!
— Нет, — угрюмо покачал головой он. — Нет.
И она поняла, что его выбор сделан — и он окончателен и необратим. А значит, теперь придется выбирать ей.
Кто погибнет сегодня ночью?
Ее мужчина?
Или ее Город?
И тогда она, наконец, смогла испугаться.

<<глава восьмая * глава десятая>>

 
 
 

 

НОВАЯ КНИГА ЛУЗИНОЙ И ЖАДАНА 'ПАЛАТА №7' ОБРЕЧЕНА СТАТЬ СЕНСАЦИЕЙ ЛИТЕРАТУРНОГО СЕЗОНА 

Представить под одной обложкой самую успешную писательницу страны и культового украинского автора не мог никто. 


ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ

«…набором довольно распространенных, вполне земных и жизненных эпизодов рисуется картина, парадоксальным образом отсылающая читателя прямиком ко всему неземному, философскому и духовному. В книге нет ни слова о смысле жизни, но, едва дочитываешь последний абзац, не можешь избавиться от навязчивых мыслей о собственном следе в чьей-то судьбе, о том, все ли сделал для близких, о том, не прозябаешь ли ты бессмысленно и не гробишь ли свой талант» 


ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ

«Влюбившись, мы честно пытаемся заглянуть другому в душу, словно в окно. Но чаще всего видим лишь свое собственное отражение в оконном стекле. Отблеск собственного света, который слепит нам глаза, не позволяя разглядеть другого...» Лада Лузина 

«Як усе це переповісти? Наша мова легко нам зраджує, вона живе своїм життям, незалежно від нас, лише віддалено відтворюючи те, що ми насправді хотіли сказати, що ми дійсно мали на увазі.» Сергій Жадан 


КУПИТЬ
ОТЗЫВЫ


ЛАДА ЛУЗИНА ЗАНЯЛА 1 МЕСТО ИЗ 25 САМЫХ УСПЕШНЫХ ПИСАТЕЛЕЙ УКРАИНЫ! 2011-2012


 

Музей Нового года: старые новогодние игрушки, открытки, гадания 

КУПИТЬ КНИГИ С АВТОГРАФАМИ МОЖНО ЗДЕСЬ!:  


НОВЫЙ РАССКАЗ ЛАДЫ ЛУЗИНОЙ 'НОЧЬ ГОРОДА'